– Конечно, я отошлю Фреду все, что понадобится. Остальное можно куда-нибудь убрать. Под домом полно места.
– Ты намерена сдавать его комнату? – Джордж решает уточнить, ведь если так, это дело лучше обсудить.
– О нет, я не смогу. Только не чужаку, во всяком случае. Комната не слишком изолирована, это может быть лишь член семьи… Боже, надо отвыкать от таких слов, это лишь привычка… Но ты должен понять, Джо, это может быть только близкий мне человек…
– Конечно, я понимаю.
– Ты знаешь, это странно, но мы теперь в одной лодке. Наши дома слишком малы и в то же время слишком велики для каждого из нас.
– Как на это посмотреть.
– Да… Джо, милый… Можно спросить одну вещь? Я, конечно, не собираюсь лезть в твою душу, и все такое…
– Валяй.
– С тех пор как… ну, уже прошло какое-то время, – ты по-прежнему желаешь жить в одиночестве?
– Я никогда не хотел жить в одиночестве, Чарли.
– Ох, я знаю! Прости, я не об этом…
– Знаю, что не об этом. Но все в порядке.
– Я знаю, что для тебя значит ваш дом. Ты не собираешься куда-нибудь переезжать, а?
– Нет, всерьез нет.
– Нет… – (Немного тоскливо.) – Я так и думала. Наверное, пока ты там, ты чувствуешь себя рядом с ним, это так?
– Может, и так.
Она наклоняется, с душевным пониманием сжимая его руку. Затем тушит сигарету и, к облегчению для обоих, бодро заявляет:
– Не принесешь нам еще выпить, Джо?
– Сначала посуда.
– Да ладно, милый, подождет! Утром я вымою. Знаешь, мне даже нравится. Хоть чем-то занять свои дни. Ведь почти нечем…
– Не спорь, Чарли. Не поможешь, я и сам справлюсь.
– Ох, Джо!
Спустя полчаса они опять в гостиной, с полными бокалами в руках.
– Зачем притворяться, что не любишь? – вызывающе, с кокетливым упреком спрашивает она. – Конечно, ты должен скучать, конечно, хотел бы вернуться – ты сам это знаешь!
Это одна из ее излюбленных тем.
– Я не притворяюсь, Чарли, ради бога! Будто не знаешь, что я-то бывал там, и не раз – в отличие от тебя. Я не спорю, с каждым приездом мне нравилось там все больше. Честно говоря, теперь я считаю, что, возможно, это самая необычная страна мира – и самая удивительная смесь. Все меняется, и вместе с тем ничего. Вряд ли я рассказывал тебе, что в середине прошлого лета, когда мы с Джимом были в Англии – если помнишь, мы путешествовали по Котсуолду. Так вот, однажды утром мы приехали на мини-поезде в настоящую деревню из поэмы Теннисона – сонные долины, медлительные коровы, воркующие голуби, древние вязы – и особняк елизаветинских времен вдалеке за деревьями. А на платформе нас встречали два служителя в точно такой же форме, какую носили носильщики в девятнадцатом веке. Только эти были негры из Тринидада. А билетный контролер у ворот оказался китайцем. Я чуть не помер от восторга. До совершенства только такого финального штриха здесь и не хватало.
– Не думаю, что это мне понравилось бы, – говорит Шарлотта.
Какой удар по ее романтизму, еще бы. Он нарочно поддразнивает ее. Только ее трудно сбить с толку. Она жаждет продолжения, пребывая в мечтательно-хмельном настроении.
– А потом вы отправились на север, – напоминает она, – осмотреть дом, где ты родился, да?
– Да.
– Расскажи мне о нем!
– Ох, Чарли, – я уже сотню раз рассказывал!
– Расскажи еще раз – пожалуйста, Джо!
Она настойчива, как ребенок, и Джордж редко ей отказывает, особенно после нескольких бокалов.
– Раньше это была ферма, представляешь. Построена в тысяча шестьсот сорок девятом – год, когда был обезглавлен Карл Первый…
– Тысяча шестьсот сорок девятый! Ах, Джо! – ты только представь себе!
– Там, в окрестностях, есть еще несколько ферм, намного старше… Дом, конечно, не раз перестраивали. Нынешние его обитатели – его хозяин, телевизионный продюсер из Манчестера, – практически переделали все внутри. Добавили лестницу, еще одну ванную, модернизировали кухню. Потом они писали мне, у них теперь центральное отопление…
– Какой ужас! Должен быть закон по защите таких прекрасных старых зданий. Это же безумие – модернизация всего на свете! Подозреваю, они подцепили такую моду в этой чертовой стране.
– Не дури, Чарли, душа моя! Там же раньше невозможно было жить. Дом из местного камня, который впитывает в себя всю окрестную сырость. А ее там хватает, в этом климате. Даже летом стены липкие, а зимой смертельный холод, если в комнатах хотя бы несколько дней не топить. В погребе могильный запах, книги плесневеют, обои отслаиваются, оправы картин в пятнах от сырости…
– Как ни старайся, дорогой мой, все равно получается ужасно романтично. Прямо как «Грозовой Перевал»!