— Эй, гурх, это ты? — позвали его.
Гурхами — «горцами» — орков звали все без исключения народы, живущие к востоку от горного хребта, на всех картах мира с давних пор (почти полторы тысячи лет) обозначенного как Орочьи Горы.
— Ну я гурх, — кивнул Брехт, садясь поудобнее. — Дальше что?
— Гурх, — судя по запаху, это был мужчина-магри, — ты… Я хотел тебя спросить…
— А что мне за это будет? — перебил его узник, решив, что терять ему нечего.
— За что «за это»? — Нежданный гость вспотел.
— Ну что мне будет за то, что я отвечу на твой вопрос? Как я понимаю, кроме меня, спросить тебе некого? Значит, готовься платить…
— Ну… я не знаю… А что ты хочешь?
«Пива, мяса и женщину», — мог бы ответить Брехт, поскольку это первое, что пришло ему в голову. Но, подумав, вслух он сказал совсем другое:
— Мне нужно знать, что с остальными. Со всеми остальными, понятно? Нас было пятеро в вашем гоблинами проклятом городишке! И мне нужно знать, что с ними? Все живы? Где они? И что готовят ваши… э-э… ну что с нами хотят сделать?
— Я не знаю, — пробормотал мужчина. — Но я попробую узнать…
— Вот когда узнаешь, тогда и приходи. — Брехт заставил себя зевнуть с риском вывернуть челюсть и демонстративно улегся, подложив под голову кулак. — А сейчас меня после сытного завтрака в сон клонит!..
— Ты… ты… меня прогоняешь?
— Отправляю по делам! — Орк отвернулся к стене. — Сбегай разнюхай, что сможешь, а потом приходи. Я буду здесь до конца месяца. И не дрожи так, а то с потолка труха сыплется!
С этими словами он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно и спокойно, как человек, который в самом деле собирается поспать. Но вместо этого он чутко прислушивался, ловя малейшие звуки и шорохи, благо в подземелье было отличное эхо. Вот его гость прокрался по коридору, вот осторожно открыл скрипнувшую дверь, выскользнул наружу… Шаги удалялись, постепенно затихая на лестнице, ведущей вверх. И нигде ни малейшей задержки, означающей наличие дополнительных дверей и стражи, мимо которой тоже надо проскользнуть.
Та-ак, значит, в темницу можно проникнуть постороннему. Отлично: значит, из нее при желании можно так же легко и выйти.
В отличие от Брехта Терезий не был настолько спокоен. Будучи драконом, он был чувствителен к магии и, хотя сам использовать колдовские силы не мог (драконом он был только наполовину), всегда живо на нее реагировал. И сейчас он ощущал, что его держит в плену не только железная решетка, но и мощные чары. При малейшей попытке сменить облик молодой князь испытывал такую боль, что без сил падал на пол и долго бился в судорогах. Боль была такая, что он в первый раз чуть не откусил себе язык и изгрыз руки, чтобы не закричать. Самое страшное было то, что приближалось полнолуние, и Терезию все труднее удавалось себя контролировать. Бодрствуя, он еще сдерживался, но, когда сон брал над ним верх, тело начинало само менять облик, и Терезий практически каждую ночь просыпался от сводящей его с ума боли. Молодой князь начал бояться спать и большую часть времени сидел, затаив дыхание и старательно таращась в темноту. Он боролся сам с собой и проигрывал эту борьбу, чувствуя, как с каждым днем истощаются его силы.
Нет, он отдавал себе отчет в том, что вскоре после полнолуния эти спонтанные превращения прекратятся и он вполне сможет себя контролировать. Но вот уверенности в том, что он доживет до этого времени, у него не было. Он либо сойдет с ума гораздо раньше, либо его убьют.
В этом последнем Терезий был уверен. Его пытался убить еще родной отец несколько лет назад. Если бы не орки, так бы и случилось. Но сейчас верных орков рядом нет. Брехт — такой же узник, как и он сам. А где Уртх? Последний раз молодой князь видел сотника мирно спящим в ту злосчастную ночь. Он выскользнул в окно, бросив последний взгляд на старого шамана — не проснулся бы! — и ушел, чтобы больше не вернуться. Что с ним? Жив ли? Знает, что случилось с его воспитанником?
От постоянной бессонницы болела голова. Мысли путались. И Терезий удивленно вытаращил глаза, когда перед ним внезапно возникло странное видение. Это была молодая женщина, лицо которой показалось ему… нет, никак оно ему не показалось, ибо это была не Сорка и не ее мать. Женщина стояла совсем близко, в двух шагах, только руку протянуть.