Мистер Осгуд вернулся на свое место. Майкл наклонился к нему и что-то шепнул, вызвав на усталом лице адвоката мимолетную улыбку. Судья Толмен откашлялся. Ему остается сказать всего несколько слов, – строгим голосом заявил он присяжным, – перед тем, как они удалятся на совещание. Сидни почти ожидала, что сейчас Осгуд снова встанет и потребует еще одного перерыва, но он этого не сделал, и судья без дальнейших промедлений начал давать напутствие присяжным.
Но тут в задней части зала послышался взволнованный и удивленный шепот. Сидни обернулась. Увы, шляпа женщины, сидевшей сзади, загораживала от нее дверь. Однако шум в публике становился все громче. В конце концов судья тоже его услышал и прервал свою речь.
– Тишина в зале! – потребовал он, взирая осуждающе на источник беспокойства, находившийся в центральном проходе.
Сидни опять вытянула шею. Она увидела голову и плечи высокого мужчины с темными волосами, заботливо склонившегося к своей спутнице. Дыхание пресеклось у нее в горле. Неужели это возможно? А потом Сэм, сидевший на удобном месте у самого прохода, сорвался со стула и объявил звонким детским голоском:
– Вот отец Майкла!
Зал взорвался. Напрасно судья Толмен стучал молоточком: никто его не слушал. Взгляд Сидни – зачарованный, восторженный – разрывался между Майклом и человеком, который был невероятно, до боли похож на него. Майкл медленно, как сомнамбула, отодвинул свой стул и поднялся на ноги, не сводя глаз со своего отца.
– В суде объявляется перерыв, – проревел судья Толмен, явно осознав, что навести порядок в зале ему не удастся. – Пристав, проводите присяжных в комнату для совещания.
Сидни тоже встала. Филип похлопал ее по руке, и она только после этого сообразила, что цепляется за него изо всех сил и делает ему больно. Весь зал уже был на ногах, но вместо того, чтобы высыпать в проход, люди застыли на месте. Все взгляды были прикованы к импозантному темноволосому господину и бледной, дрожащей, но очень красивой и моложавой на вид женщине – матери Майкла? – державшей его под руку.
– Пристав! Вывести присяжных, я сказал! Позади супружеской четы шла девушка – высокая, темноволосая, тоненькая, как ивовый прутик, с такой же гордой осанкой, как у отца, и тоже очень похожая на Майкла. Все трое Макнейлов прошли по проходу. Их словно магнитом тянуло к Майклу, а его лицо… невозможно было описать. Наконец единственной преградой между ними остался лишь невысокий барьер с турникетом. На несколько секунд все замерли и даже перестали дышать. От волнения кровь прилила к суровому, бледному от природы лицу лорда Олдерна, казалось, он прирос к полу. В конце концов его жена первая очнулась от оцепенения. С коротким криком, перешедшим в рыдание, она толкнула турникет и бросилась к сыну, раскинув руки.
– Пристав! – вновь призвал судья, но присяжные так и не двинулись с места.
Отец Майкла помедлил еще одну неловкую секунду, а потом обнял вместе и жену и сына. Девушка, сестра Майкла, – о, до чего же она была хорошенькая! – сначала стояла в стороне, замирая от волнения, но вскоре подошла ближе. Ее рука слегка дрожала. Она так легко коснулась плеча Майкла, что он ничего не почувствовал. Его глаза были закрыты. Он плакал, и его родители тоже. У Сидни тоже навернулись слезы, пока она провожала взглядом выходящих из зала присяжных. Все они казались взволнованными, некоторые отворачивались, пытаясь скрыть слезы.
А мистер Меррик, сидевший у прокурорского стола, все ниже и ниже опускался на стуле, пока не стукнулся затылком о спинку. Его глаза тоже были закрыты, но не слезы были тому причиной. Он был похож на надувной шарик, из которого выпустили весь воздух.
Присяжные вернулись через тридцать семь минут. Они вынесли вердикт. Майкл Макнейл был признан невиновным по всем пунктам обвинения, кроме вандализма, – он сломал замок на входных воротах зоопарка. Это правонарушение считалось незначительным проступком и каралось штрафом в восемь долларов плюс уплата судебных издержек.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Майкл все время спрашивал себя, что сказали бы его родные, если бы узнали, что ему больше всего хочется в этот первый их вечер: покататься вместе с ними по полу. Несколько раз ему приходилось силой удерживать себя, чтобы не рассмеяться вслух, воображая,' какие у них будут лица, если он скажет им о своем желании. Кэт, его сестра, возможно, и не стала бы возражать, но его мать вряд ли бы одобрила такое предложение. А его отец… Опять его стал разбирать смех при одной мысли об этом. Лорд Олдерн, безусловно, не стал бы возиться и кататься по полу со своей стаей забавы ради. Лорд Олдерн был главным волком, вожаком, он держался с достоинством. Но он был добр и нежен, полон любви. Майкл это знал, потому что видел, как он плачет.
– Как прекрасно озеро в ночном освещении, – сказала Кэт, глядя вниз с балкона их номера на пятом этаже отеля «Лиланд». – Луна светит, и на лодках мигают огоньки. – Она повернулась к нему и улыбнулась. – Оно гораздо больше, чем наш лох, Майкл. Ты его помнишь? Он называется Лох-Раннох.
– Я помню, как вы ловили рыбу, а я на вас смотрел, – обратился Майкл к отцу. – Вы забрасывали удочку. Вы поймали форель.
Он помнил рыбину так отчетливо, словно видел ее перед глазами прямо сейчас: серебристо-серую с бурыми пятнышками. Он видел, как руки его отца вынимают крючок, видел его черные сапоги и твидовые брюки, заправленные внутрь.