Мы встречались еще несколько раз на каких-то питерских чтениях, куда меня неизменно зазывал бурно кипящий деятельностью Витя Кривулин. Встречались всегда с той же тихой симпатией. Потом я посылала к Белле свою студентку, писавшую работу о ее творчестве. Так тянулась тонкая цепочка встреч и взаимных улыбок. Последней была передача мне Сергеем Завьяловым Беллиной книги «Личная нескромность павлина» с дарственной надписью от 17 декабря 2004 года.
Книга эта стала родной и настольной, и с тех пор я с ней путешествую почти неразлучно. В каких только местах она не побывала: в Париже, Авиньоне, Перпиньяне, Фигересе, Москве, Пскове, Новоржеве, Нью-Йорке, Вашингтоне, Амстердаме, Пизе, Риме, Флоренции, Копенгагене... Каждое новое место — особое прочитывание, насыщенное атмосферой этого нового места вперемежку с Беллиной «капризной» прозой: то она уберет рассказчика, то спрячет героиню, то нырнет за ней и вытащит ее и поведет в обратном направлении против течения повествовательного времени. Перечитываю знакомые рассказы и всякий раз останавливаю внимание на том, как мелко перетерт и пересыпан у Беллы вымысел с наблюдением реальности. Частый, четкий монтаж и дробление текста, неожиданные повороты и ракурсы повествования задают особый ритм ее тексту. Они ударяют в голову особой полуфантастической Беллиной атмосферой — не то мира, не то его изнанки, — а непрестанное преобразование стержневых образов постепенно и плавно проникает в чувства читателя, врастая в него тоненькими корешками, почти паутиной.
Леонид Трауберг говорил: «В изображении атмосферы — не любование деталями, а подчас грозное, образное отношение!» Умение Беллы стряхнуть с себя автоматизм вúдения глубоко личностно и неповторимо; оно уводит в гущу образных столкновений и снимает проблему взаимоотношения действия и фона. У Беллы все — сплошное движение, рост.
Бывает, все, что написано женской рукой, возьмут и сравнят, например, с вышиванием гладью.
Я тоже занялась традиционно женским делом, почему бы и нет, работой со льном.
Вот какая нить пойдет в повествовательную ткань, самая древняя и прочная, годная для облачения египетских царей и парусов открытия Америки. Если уж распускать паруса, то важно иметь под рукой благородную льняную парусину. Что может быть лучше льняных парусов для странствия по морю народной жизни.
Известный питерский искусствовед Евгений Федорович Ковтун как-то писал о живописи В.В. Стерлигова, что она раскрывает «живой и подвижный мир, наполненный пространством, которое сверкает красками природы». В этом удивительном мире, говорил Ковтун, «по-новому встречаются и взаимодействуют пространство и природа. Пространство не окружает природу, как привычно видеть в картинах, а входит в нее, пронизывает ее, сама же природа воспринимается как часть вселенной, часть мирового пространства». Традиция включения в искусство представления об антимире, его обратной стороне, изнанке или мнимости, идет от художников классического авангарда, провозглашавших всеобщую связь явлений в мире, видимого с невидимым, частного с универсальной системой. Эту традицию продолжает и развивает в новом ключе и проза Беллы Улановской.
Мне кажется, замолкни однажды наша дорогая батарея за озером — все здесь перестанет расти и цвести, а как поведет себя наша картошка — неизвестно, ведь каждый год мы берем на посадку нашу собственную картошку, которая выросла именно на этом поле, и хотя бывали годы, что вырастало примерно столько же, сколько посадили, но на посадку следующего года хватало, так что можно сказать, что выведена особая популяция залпоустойчивого картофеля — розоватые, удлиненные, плоские с боков клубни — такие экземпляры многократно рикошетят при прицельной стрельбе в воду.
Почему мне во время первого пребывания на Псковщине в начале послесоветской эпохи такими родными представились эти пейзажи Нечерноземья, будто я их давно во сне видела? То ли потому, что предки матери с берегов Мсты-реки, то ли потому, что насмотрелась в детстве в дарственных советских альбомах расплывчатых репродукций с изображением «Родины»?
Лет десять назад перебрались вместе со своими домами на центральную усадьбу последние старики. Она осталась одна. Ее уговаривали переезжать. Наконец использовали последний довод. Замолчало радио и погас свет. Ненужные теперь столбы пошли своим чередом в печку. Числился ли теперь в географии населенный пункт Вакарино?