Они выехали на шоссе и долго шли по лыжне, присыпанной жесткими комьями снега, чуть окрашенного песком. От шоссе отходили расчищенные тропки-канавки к домам.
Они подъехали к тому дому, сняли лыжи и вошли в него. И достали стаканы и хлеб, и сели на постель, и придвинули к себе табуретку с едой и выпивкой, и голова ее стала легка, а тело тяжело и значительно.
Он встал, снял с гвоздя овчинную шубу. Он сел рядом и, набросив шубу на нее и себя, обнял ее за плечи.
Они сидели тесно и неподвижно.
Темнота наполняла углы. Она поворачивалась к окошку, чтобы почувствовать четче его левую руку у себя на плече, и замечала, как каждый раз делался синее снег во дворе, и чувствовала свою щеку и шею под его взглядом.
...Комната поражала необжитостью и хозяйственной дробностью. На гвоздях у двери слабо различалось в сумерках тряпье. У холодной плиты кадушка с огурцами, если их открыть — застыли внутри болотной гущей, припертой булыжником. Ненужные книги валялись в углу. Невыметенный давнишний сор хрустел под грубыми лыжными ботинками. Какая-то вещь нависла над печкой серою летучею мышью.
Сколько раз на Севере ей приходилось спать в таких боковых комнатах!
Крестьянское тряпье на гвоздях перемежалось со старыми рыбацкими сетями, корзины и короба свалены были под деревянными широкими постелями.
Хозяйка вносила лампу и ждала, пока она уляжется на оленьих шкурах, постланных на доски, развернет тяжелое ватное одеяло. Посветив ей и предупредив, что за стеной корова и овцы, уходила, унося керосиновую лампу без стекла.
И она оставалась одна. Развешенные по комнате сети и одежды нависали, шум ветра томил заброшенностью. Неясные шорохи росли из углов. Кто-то вздыхал за стеной, мелко топотало в ответ. Кошка мягко спрыгнула с печки, метнулась в подпол. Ветер налетел, прошел соснами. Собака залаяла в сенях, реактивный шум проплыл в высоте. Завтрашний уход отсюда не давал спать. Такими ночами она ждала предстоящего утром:
— завтра подкатят к крыльцу сани, и она, завернув тулуп, будет долго ехать куда-то в рыбацкое становище — на острове;
— вездеход отвезет ее завтра на ту сторону губы, но лед еще слабый, а вдруг просядут?
— пароход встанет где-то на рейде, и, когда наступит прилив, колхозная мотодора повезет уезжающих, встречающих, провожающих к пароходу, сначала затарахтит по реке, потом берега раздвинутся и закачает, потом замигают береговые маяки и скроются, а вдали встанет, сверкая палубными огнями, огромный теплоход, и мотодора подойдет к нему, и он надвинется мрачными гладкими бортами, и забегают по палубе люди, будут кричать что-то, и мотодора развернется, обойдет нос теплохода и встанет по другому борту, зашумит лебедка, и сверху спустят штормтрап, а борта будет тяжело прижимать каждой волной к глухой стенке теплохода, — и она поднимется на суетливую палубу, и ей дадут тяжелые медные ключи от ее каюты в носу, и, разорвав крахмальные простыни, она заснет и не услышит, как прогрохочет поднимаемый якорь и как задребезжат стаканы на умывальнике.
И опять она думала, куда приедет, и как все обернется, и как все удастся...
...Она вспомнила про некоторые свои засыпания в новом месте, когда к утру предстояло дальнейшее, тревожное, она писала о том, что на ее долю выпадали такие нежилые боковухи...
Но нужно было зажигать свет, и к ним вошли, впустив одноглазого кота, и принялись затоплять, и вынимали огурцы из кадки, тревожа застывшую муть.
И они связали лыжи и побрели по шоссе к станции. К ночи мороз усилился и снег зазвенел.
...Пора кончать, но снова она возвращается к тому, с чего началось, и снова откидывается и припоминает новые подробности.
Чтоб не мог он ни пить, ни исть, ни спать, ни встать...
Кельи
9 авг. 1966
Патракеевка.
Летели с Кег-острова.
Вниз я не смотрела, упиралась ногами в пол при потере высоты в воздушных ямах; в затылке ломило. Через 20 минут — лужок, тишина, у реки — деревня. Избы стоят широко, просвечивает везде река, неширокая пойма. Нет улочек, тупиков, дворов, закоулков — того, из чего получается архитектура.
Или, как в Лопшеньге, избы и море — здесь море далеко, даже не понять где, есть «большое» море и еще какое-то «сухое».
Когда прилетели, и вышли, и пошли к деревне, все вдруг представилось обыденностью, неисключительностью; Тане все не понравилось, и я даже представила, что можно было бы сказать в тон ей — «славная деревня», но мне деревня понравилась. Сижу у окошка в избе: река, огороды, узкая пойма и ветер побережник (юго-западный) — значит, на море шторм.