В 10 утра свет у них выключают; пока не станет светлее, она выпускает их под горку, на реку, из окна видно. Потом звонит.
Она немолода, лица ее я не запомнила. Помню класс в сумерках, высокие счеты у доски, карту со зверями по зонам расселения. Она пригласила меня прийти на урок, но утром я уже поехала в Пертоминск, видела, как трактор виднелся оранжевым, цвета рыбацкого рокана, радиатором из-под льда — просел на реке, у выхода на губу. Возвращалась груженным навагой вездеходом.)
Когда мы шли из Майдицы берегом, видели морского зайца. Несколько раз восставал.
(Эх, свечку бы, свет фонарный дрожит. Такую свечку, как видела у холодильника на складе.)
Вечером стали читать «Дневник», оказалось, Ю.П. был в Майдице.
14 авг. Воскресенье.
Пошли на тоню Чебурай.
Сперва мы выбрали не ту тропку, зашли в тундре в топкое место, испугались, потом вздорили: кто что говорил, чтобы этой дорогой не ходить.
Шли угорьями. Справа внизу море, слева тундра. Прошли Майдицу. Потом спустились.
Реки растекались по песку. Вода соленая в прилив. Иногда можно было перебрести в сапогах, иногда искали брода.
Горы иногда отступали, широкие пляжи (?), рассекаемые выгоревшими бревнами, занесенными полосами песка, иногда торчком взъерошенными.
Брели, подходили близко к воде или отходили, выбирая, где меньше проваливаются ноги в песок.
Сидели на бревнах.
Потом поднялись и пошли горами, тропкой узкой во мху, только на одного человека. Морошные поля, все красно-желтое, озера вровень с берегом, дальние «боры» — безлесые, мшистые сопки. Телеграфные столбы куда-то. Склоны угорий обрывистые, снизу справа море шумит, а слева тихо, плавно, бесконечно везде.
Иногда подходили к обрыву, глядела на берег, ждала, скоро ли тоня.
Морошку старались не есть, торопились к отливу: тогда обсохнет невод, и рыбаки выйдут смотреть рыбу.
Спустились по глинистому склону к избушке, в окно увидели парня со склоненной головой, почему-то показалось, что дверь закрыта. Он вышел, провел в избушку. На нарах за занавеской сидел второй рыбак.
Сразу спросил, не оленей ли пришли смотреть.
Оказалось, что здесь неподалеку стоит семья коми с оленями.
(— Полно, девка, ты глаза портить! Вались! — с постели говорит мне хозяйка, Анна Леонтьевна.)
Нас повел парень.
— Только собаки у них злы, если дома никого нет, не подпустят.
Среди тундры стоял чум, обтянутый брезентом с трубой посередине и застекленными окошечками. Мохнатые псы выкатились к нам, но вышла хозяйка, привязала их к нартам. Курился дымок от костра. Позади юрты стояла готовая упряжка из пяти оленей. Узкоглазая девка в ватнике с каюром похаживала около.
Зашли внутрь. Железная печь с прямой трубой посредине. Низкие сиденья, низкий стол, железные кровати, посуда в углу на полу, ружья на стене, маленькие окошки.
Девка собиралась в тундру за морошкой на оленях. Парню-рыбаку было по пути с ней к тоне, он сел на сани, она погнала оленей. Было видно, как нарты взлетели на бугор, он обнял ее крепко, может, чтоб удержаться, она отпихнула его руку, и они скрылись.
Мы остались у хозяйки. Она была из русских, взята с Индиги: мужу, сказала, эта жизнь нравится, он с детства привык, а мне бы в деревню, плохо одним-то, без людей. Здесь стояли месяц, завтра будем сниматься, олени мох уж объели.
Она вывалила на стол шкуры, показала две шапки-пыжики и детские пимы.
Так были они хороши, такая серая опушка была у них сверху, так красиво выделялись зеленые и красные полоски на белом и коричневом меху, что мы купили их, неизвестно кому, непонятно для чего. Хозяйка вышла нас проводить, я надела пимы как рукавицы, и мы заторопились, чтобы поспеть к полному отливу.
Начался сильный дождь. Я прятала под курткой фотоаппарат, поправляла его под мышкой, брюки впереди почернели, вода с кожаной куртки живо стекала к коленям, на носу задерживались капли.
Все потемнело, мы стали чувствовать шаткость под ногами, зашли в худое место, по кочкам выбрались повыше.
Подходя к берегу, издали увидели обсохший невод. В избушке рыбаков не было. Оставили все, что было в руках, и побежали по песку в сторону следующего невода. Оранжевый рокан далеко виднелся. Они что-то делали в неводе.
Шли долго. Штаны на коленях надувались по ветру, обсыхали.
Постояли у воды, поглядели, как они по пояс в воде снимали зачем-то сеть с кольев. Постояли и вернулись в избу. Снова пошел дождь.
Сидели за столом, листали журналы, грелись от печки. Потом пришли они, пригласили пить чай; ничего не поймали, решили ту сеть снять, а то давно не сушилась.