Сидели долго. Потом хозяйка скинула перину на пол, уложили Сережу.
Подле заснул Александр Петрович, остальные еще пили, делили последние рюмки. Разошлись в первом часу ночи. Спать нам нужно было в боковой нетопленой комнате.
Хозяйка, занося лампу, чтобы видеть, как стелешь, предупредила, что за стеной будут пошевеливаться корова и овцы. Свет унесла. Дверь не закрывалась. Над головой темнели сети, а кругом много предметов в темноте нависало, особенно не хотелось смотреть за печь.
Заговорили о чем-то ленинградском, привычном.
Потом навелось: «Ты только подумай, где мы!»
150 км от Койды по реке, кругом тайга, а Койда — вовсе край земли: за лесом, где стоит наш дом и еще Ануфринское, тундра, потом она обрывается морем, и там Койда — каких-то два-три населенных километра.
Вспомнилось, как плыли сюда. Особенно предыдущий день. Гребли сено на пожне за рекой. Давно еще слышался мотор. Приближался. С пожни никто не уходил. Торопились закончить скорее и уехать. Стояло ведрие.
Несколько раз спрашивали у сына Александра Петровича, не его ли отец едет.
Танька позвала от реки — приехал именно он. Ждали перевозу. Подошел Афанасий, перевез на карбасе.
За столом сидел Александр Петрович с каким-то пьяным мужиком, который заломил с нас кучу денег «за провоз».
Приходилось оставаться. Не было денег, да и не нравился этот мужик, только что здесь снова выпивший красного.
Посовещавшись у рюкзаков в палатке и пересчитав деньги, вышли и объявили, что будем дожидаться, пока Афанасий поедет домой в Кельи.
Мужики встали из-за стола, пошли к моторке. Так колоритно моторист запихивал в ноздрю табак, накрывая нос ладонью, так блаженно перекосилось его лицо, что сняла его совсем вблизи. Это его не смутило, по-видимому, и он вдруг потянул меня за руку: «Поехали бесплатно!»
Не к добру, мне показалось, ехать с ними.
Темнело. Собрались быстро.
На угоре долго стояла вся бригада.
Все только начиналось. Представилось, что все, что было до этого: ночевка в пустой тоне Дровяное, тропинка из Юроватого в Койду по тундре, зыбкий травяник, Танька, увязшая в нем, переправа через Нюрчу, когда вода «заприбывала», — теперь вдруг оказалось, что все это вело к тому, что будет с нами этой ночью.
Моторист сидел в корме, Александр Петрович на дне доры. Нас посадили на шкуру ближе к носу.
Мы еще в Койде приходили расспросить о возможности добраться в кельи, и моторист этот, именно он, говорил, что взялся бы нас везти, а мы почему-то сказали, что денег у нас много, но мы просто не успеем к пароходу из Койды и потому не поедем с ним (а через час после нашего разговора отправлялся карбас с продовольствием для сенокосных бригад, и мы рассчитали доплыть до верхней бригады и оттуда как-нибудь добраться до келий).
Плыли по реке за сотню километров от жилья. Когда я спросила, скоро ли Кельи, никто не ответил.
Моторист правил.
Иногда он напряженно привставал, вглядывался в темноту, различая за склоненной почти до середины реки елью или зарослями ивняка крутую излучину, потом садился, нюхал табак, поправлял ружье, прислоненное к борту, жмурился.
Александр Петрович сидел на дне доры, глядел вперед. Таня легла на шкуру лицом к носу, отвернулась от них, смотрела на воду вперед, укутавшись одеялом.
Я сидела лицом к ним, они глядели вперед на реку через меня.
Значение придвинутого ружья, их разговор, непонятный из-за мотора, напряженное привставание вроде бы навстречу нам, взгляды вроде в нашу сторону — все сулило одно.
После очередного удачно пройденного поворота моторист особенно оживился, долго кричал нам что-то веселое, подбадривающее, поглаживал ружье, глядел то на нас, то на напарника.
Мы кивали, тесно сидя в одеяле, улыбались.
Я сказала Тане, нас все равно перекрывал мотор: «Криво улыбаемся!» Мы захохотали, надеясь разогнать страх, моторист пуще развеселился.
Встал, откинул голову, сурово глядя перед собой. Показал на фотоаппарат, потом снова откинулся.
— Найдут тебя по пленке, — подумала я, взялась за фотоаппарат, достала пленки, перебирала, какой зарядить.
Вдруг моторист взял ружье, зарядил. В это время я что-то говорила Таньке, стало жарко; бессмысленно копаясь в свертке с пленками, продолжала что-то говорить, куртка леденила. Он выстрелил, потом еще.
Утки плеснули, поднимаясь с воды, упали, мертво понесла их вода. Четверо. Весь выводок.