Подошли к ним. Мне было удобно достать с носа. Приятно было тащить их из воды за теплые шеи, швырять в лодку, глядеть на окровавленные руки.
А еще спрашивала, когда отплывали, зачем ружье...
— Там увидим, — уклонялся моторист.
— На зверя? — настаивала я.
— Зверя тут нет, — отвечал он.
А теперь отлегло.
Я уже стала отворачиваться от них, перестала следить за каждым движением. Глядела вперед: темные повороты, холод, отсыревшее ватное одеяло.
Где-то в двенадцатом часу ночи пристали. Носили вещи из лодки куда-то прочь от берега по тропинке. Избушка была с широким навесом перед входом, без окон и трубы.
Я осветила слабо фонариком через дверь каменицу, как в байне, полок.
Мужики раскололи какой-то ящик, разожгли огонь, повесили черный чайник, присели у огня.
Давешний страх прошел.
(Пишу сейчас, 27 авг., в первом часу ночи при керосиновой лампе. Нам дали нетопленую комнату. За стенкой что-то пробежало. А кто там за стенкой живет, писать сейчас нельзя — только когда уедем отсюда, выберемся. Ветер шумит, за окно ни за что не посмотрю. Спрашивала недавно, почему и здесь, когда зажигают лампу, тоже задергивают занавески, ответили — чтоб не почудилось в окне что.)
Пили чай с сахаром, ели хлеб, консервы.
Моторист первым ушел в избушку, скинул с полка свою шкуру, надел тулуп, второй положил под голову, разлегся на полу у двери, а вы уж сами устраивайтесь.
— У, гад!
Пришел Александр Петрович, расстелил шкуру на полок, наладил что-то в головах, разложил одеяло.
(Залаяла собака в сенях. На кого они могут лаять ночью, когда за десятки километров никого нет? Зябко. Пролетел самолет.)
Легли. Я вытянулась у стенки, прижимаясь к бревнам, Танька в середине, он с краю.
Как было холодно. Всю ночь меня било. Из бревен дуло, ногами я упиралась в каменицу.
Моторист храпел. Александр Петрович почти не дышал.
В четвертом часу, когда сквозь щели проглянуло серое, он поднялся, разбудил моториста. Взяли вещи, пошли в лодку. На плаще, оставленном в лодке, не таял иней. Было как водится перед рассветом: по воде стлался туман, деревья не шевелились.
Потом взошло солнце, но оно оказывалось то впереди за поворотом, то сзади, то где-то за елями.
Потом небо затянуло, какие-то три утки все время уходили от мотора, взлетали перед носом, смешно прыгали по воде, переваливаясь крыльями, но не улетали в лес, как все другие, которые нам бессчетно попадались по всей реке.
За новым поворотом они снова вскрикивали, уходили вперед.
Когда заводили мотор, что-то с ним случилось.
— ... тебя, — грозил моторист. — Растоптать тебя надь, — грозил он мотору.
Потом кое-как завел, заставил Александра Петровича что-то придерживать в двигателе. Чувствовалось смирение лесного человека перед механизмом.
Река мелела. Часто останавливались, моторист снимал полушубок, закатывал рукав, раскорячив зад, лез счищать водоросли с винта, заставлял Александра Петровича «отпехиваться» шестом. Тот тихо брал шест, попутно поправлял одеяло в ногах у нас.
Река раздавалась вширь, незаметно перешла в озеро. Мелькнул издали дом, когда снова поглядела в ту сторону, неловко из-под одеяла повернувшись, дома видно не было.
Пристали.
На расчищенном месте, небольшой поляне, свободной от леса, не больше пожни, стоял дом, длинный, чуть развалившись к краю.
Никто поначалу не вышел.
(Открылась дверь за стеной — без двадцати час. Послушала-послушала. Отлегло.)
Сперва хозяйка показалась угрюмой. Но все рассеялось к вечеру, когда мы сказали ей, что славно помылись, когда шли по тропке к дому — из байны.
Так вот, когда мы, лежа в боковой комнате на деревянной холодной кровати, вспомнили, как всерьез нам тяжко было вначале, когда мы поехали сюда с сенокоса, какой исконно разбойничьей представлялась нам ситуация, нам стало не по себе, и даже вовсе не в себе.
Как захотелось поскорее выбраться отсюда!
Какой далекой представлялась Койда!
Матушка, куда занесло нас!
И мы повторяли: где мы, где мы...
И одновременное существование всего прежнего нельзя было представить, и два этих чуждых пространства не совмещались одновременностью: душная ночь в Крыму? предутренние крики и стук при разгрузке хлеба?
Следующий пароход только 3-го или (опять лает почему-то) 4 сентября в Архангельск, а если плохая погода, Афанасий не управится с сенокосом, не приедет сюда, не отвезет нас в Койду к пароходу, а следующий дней через десять. А в начале октября вовсе навигация закроется.