Наконец папаша высвобождается и был таков.
Детки затихают, снова вместе до следующего прилета.
Вечер. Тишина, только осторожные голубиные шажки.)
Моя новая подруга мне сказала: «Знаешь, вчера я вдруг подумала. Господи, и я когда-то была маленькой. Полчаса я была другой, а потом снова задеревенела».
Мы разглядывали коллекцию пригласительных билетов, которую она разложила на своей кровати.
Это была тусклая печатная продукция последних лет с расплывшимися портретами замечательных, знаменитых, выдающихся — даты их жизни настойчиво лезли в глаза, наперебой стремились засесть в вашей голове, и хотя они и так давно там утвердились, им этого было мало, они мнительно требовали не доверять памяти, и ты, как свихнувшаяся хозяйка, которая, едва захлопнув дверь, снова ее открывает и возвращается в квартиру, чтобы проверить, выключен ли утюг, хотя прекрасно знает, что он давно отключен и убран подальше, — снова перечитываешь эти затверженные навеки ненужные числа.
— Смотри, вот эта тоже красивенькая, и вот эта тоже ничего, — говорит моя подруга и перекладывает поближе ко мне добротные извещения об открытии выставок.
Ее мать подошла к нам с пластинкой в руках и сказала:
— Потанцуем.
— Потанцуем, — ответила дочь.
Она сдвинула к подушке свое богатство, расчистила место для нас, мы забираемся с ногами на высокую старую кровать с закругленными никелированными спинками (я тоже выросла на такой кровати, пока не переселилась уже в студенческое время в жесткое раскладное кресло), и вот мы смотрим, как ее мать, сдвинув стулья и наладив пластинку, нарядившись цыганкой, танцует с бубном посреди комнаты.
Моя милая подружка сидит неподвижно, только напряженная ручка подрагивает в такт: «Метелинки, метелинки — кружатся на ветру».
А мать-то, мать. Красные рукава, смуглые голые ноги в легких гимнастических туфлях, серьги, запястья — все снаряженье можно уложить в чемоданчик и проследовать через проход какого-нибудь актового зала, посреди торжественного заседания (уже артисты пришли).
Ах, далеко до мамочки!
Когда варишь большую рыбину, например ладожского сига, думаешь о тех, кого хотелось бы накормить сиговой ухой.
Не то хватать ее и ехать в город, не то приглашать гостей на эту кухню.
Когда достаешь пластинку, думаешь, когда еще удастся потанцевать, нет-нет да и притопнешь ногой и поведешь плечом, крутанешь бедром; если окажешься на плотном сыром песке, ничто тебя не удержит, чтобы не пуститься бегом, и ничто тебя не остановит, пока не обежишь всю бухту до маяка — устье реки Нарва. В первый раз вдруг рванулась и добежала до Нооруса, остановилась и удивилась — нисколько не запыхалась.
На второй день добежала до центра. А на третий день до маяка!
Обратно возвращалась шагом целый час.
Раньше в иные особенные утра встанешь рано и не знаешь, что делать, конечно, за работу сесть, но так сразу от земли не оторвешься, нужен разбег, что ли.
Полпляжа уже затоплено, солнца не видно, если бы я была здесь в первый раз, не догадалась бы, где оно должно быть; пусто, холодно, пробегаем мимо знакомого со вчерашнего дня красного башмака, важно сидящего в песке, теперь его обратно не вытащить, врос надолго, и так же, наверное, прирастет к мертвым стеклам киосков уже, несомненно, бывший «гвоздь сезона» — на лице злоба и укоризна, с таким лицом глядеть на маменек и дочек в пошлой толпе и — тем более, умора, в пустоту, морда осталась, а тех смыло, значит, и его унесет вместе с пустыми пакетами...
Справные кроссовки и плотный песок — вперед, впереди проблесковый маяк. Шесть километров на третий день обнаружения способности к бегу, смотри, я нисколько не запыхалась.
Дыхание ровное? Да, ровное.
Если сесть на диван, то положишь голову на локоть, потом доберешься и до подушки и потянешься за пледом, прикрыть ноги, а там и до сна среди дня или даже к вечеру недалеко, «вот немного посплю и возьмусь на свежую голову».