То меланхолическая, то бешеная метель.
Воскресная проповедь. Смерть непутевого родственника.
Пятидесятилетний пьяница (южноевропейского типа — спиртное каждый день) и любитель собственноручно зажаренных бараньих боков, отец двоих детей, отдал Богу душу. Многочисленная суетливая родня на минуту задумалась о бренности земной жизни, но тут же, как бы отряхиваясь от тяжелых мыслей, все говорили: «Этого следовало ожидать».
Мировая справедливость восстанавливалась, и в доказательство некоторые прибавляли: «Ведь жива же еще его мать, а она вон какая старая» (и живы еще мы все).
Приходит в голову кощунственная мысль о необходимости подобных напоминаний.
Почему мы отворачиваемся от вида смерти? Негодуем на безвкусицу полосатого автобуса, снобистски не мешаемся с толпой, собравшейся вокруг того самого места (задранные головы на распахнутое окно второго этажа), взгляд вниз: на асфальте опрокинутая скамеечка с отломившейся ножкой, отброшенный комок сырой газеты и лужа густой крови (только что увезли, насмерть разбилась, мыла к празднику окна).
Вчера из Москвы. Полет лунной ночью. Блеснет золотом (именно золотом!) речка, высветится разными частями своей длины, обозначится озеро, почти сзади Марс — Великое противостояние, на севере за горизонтом — отсветы полярных ночей, дальние зори, «спит земля в сиянье голубом» — утеряно чувство космоса — хотя каждый может проделать то, что было доступно только Фаусту, Демону, Маргарите.
Свистит ли в ушах ветер, холодно ли рукам, крепко ли надо держаться, страшны ли бездны в прорывах облаков? Отсюда не видны их домишки, ратуши, фермы, разве что блеснет на повороте Рейн, или прорвется, конечно золотом, из-за парковой черноты заброшенный пруд.
— Когда скроется эта проклятая муха? У меня от нее по всему телу пошел какой-то свет. Ставлю десять против одного, что моя задница светится, что твой медный таз.
— Успокойся, соседка. Не надо биться об заклад, что душа у тебя черна, как твоя утроба.
— Уж не хочешь ли ты трахнуть заодно и мою душу? Следил бы лучше за Марсом, сдается мне, что он был у нас слева. А сейчас впереди.
— Молчи, метла безносая, смотри не забудь, где у тебя душа, или как там ее, а уж я дорогу знаю. Только бы не опоздать, а уж там мы начистим до блеска твои противни и жаровни.
— Мои цыплята не для твоих вертелов.
— Лети одна, коли так. А я прибавлю ходу и срежу угол между Венерой и Меркурием.
— Погоди, сосед. Этой ночкой будет много дичи — токовище на славу. А на одном вертеле ведь может прожариться не одна птичка?
— Расскажи, пташка, где это твой клюв?
Вторник, видение: послеобеденное время, пятый час, я — купеческая жена? дочка? — проснулась, нет, просто горожанка в своей спальне на втором этаже деревянного дома, подошла к окну, сейчас будет готов самовар, в горле пересохло, отодвинула занавеску и навалилась локтями на подоконник, на улице было пусто, крестик на груди свесился и приятно охладил испарину под ним.
На самом деле я сидела в подвале, и, несмотря на то что снаружи продвигался ярчайший весенний день, в помещении было сыро, темно и горел электрический свет. В комнате холод, у автора замерз нос, и он прячет его в синий мех телогрейки. Утром в подвале топили печи, и автор задремал в кресле с бахромой вслед за старухой, сидящей рядом в другом таком же кресле. Автор дремал и радовался, что не каждый день случается много событий внешней жизни.
Ах, история ворона.
Подобрали его в парке, он сидел на нижней ветке и не улетал — еще птенец — возможно, что выпал из гнезда, — кто-то поднял его с земли, посадил на ветку.
Принесли на службу, заброшенных закоулков в этих обширных подвалах много. Поселили в дальней каморке, заваленной некрасивой музейной мебелью 70-х годов прошлого века.
Здесь, среди опрокинутых стульев с деревянной резьбой и прорванной обивкой, на подоконнике он и расхаживал.
Он быстро рос, но летать по-прежнему не мог, ел только с руки.
Его карканье неслось из-под земли, будто из самой преисподней, останавливая прохожих.
Однажды сослуживцы подслушали один странный разговор. Из дальней комнаты доносилось дружное воркованье. Нежно каркал Федька, спрашивал директор: «Ну что, Федька, скажи, как в музее дела? Откроем к сроку?»
Федька отвечал, получалось, что «да». Ворон птица мудрая, возможно, он был прав.
Приближался юбилей, к которому непременно должен был открыться музей Достоевского.