В 1979 году наши войска оказались в Южном Туркестане.
Иногда мне кажется, что Татьяна Левина существовала и непременно мы узнаем новые подробности ее жизни и гибели.
Музей открыли, ворона зарубили топором, тридцать котов были казнены электрическим током, старуха умерла, последний кот, помилованный, сидел у нее на груди. Не доверяя обычной ксерокопии, вошли в переговоры с уголовником, искусно подделывающим чужие автографы, дьявольский навык нечистого на руку обернулся для него экземой, Жопа привела свою дочку, а я еще семь лет любовалась альбиносами, пока не прошло и это. Да лучше бы я все это время провела в тюрьме — было б за что.
Знала бы точно — это была тюрьма.
А теперь — кто поверит.
Что это было — кто знает, что было.
Ломая свою жалкую головенку, в который раз подсинив веки — для устрашения, возбужденно гладя в белый лист, я раздумывала: «Ах, что бы мне такое еще на моем лице? Может быть, какой-нибудь внутренний красный глаз бы разгорался, выползая наружу, устрашая и негодуя?»
Три часа утра. Прилетел соловей. Светлеет, уже слышна кукушка, зарянка, прокричала ворона, обыденно зачирикали воробьи — а он еще слышен, но его уже заглушают. Открытая дверь на балкон. Ночь.
Существование заключает смысл и цель только в себе самом и не требует оправданий помимо себя. Если ты видишь, что тебе спешат сообщить о своих талантах и преимуществах, верь, но настораживайся — здесь не доверяют своей природе, хотят ее подправить или искоренить, заговорить дополнительным многословием.
В четверг в библиотеке однокурсник, одуревший от нетерпения.
— Читаю я о Достоевском — все чушь, что пишут. Есть у меня одна гениальная идея, — это бывший однокурсник налетел на меня — спадающие льняные волосы правдоискателя, наклоненный лоб.
— Что ты, как тугодум, глядишь? — охлаждаю я его разгон.
— Я не тугодум, а знаешь, сколько в этой голове мыслей, — он ожесточенно ударил себя по макушке. — Мне надо что? Мне надо, чтобы мне платили деньги, а я занимался бы своим делом. Я хочу написать о Достоевском. Ведь личность писателя как восстанавливается? Собирают факты, но их суммой ничего не объяснишь. Этим занимается наука, а здесь нужен художественный взгляд. Вот я и хочу это сделать. Как ты думаешь, пойдет такая диссертация? Но мне диссертация не нужна, мне нужны деньги, чтобы писать свои гениальные произведения.
— Так вот и пиши их, — сказала я.
— Сейчас? А жить на что?
— Ты все думаешь о будущем. А когда наконец добьешься независимости и утвердишься под крышей обетованного дома, то окажется, что тебе нечем заполнить чистые листы бумаги — ты уже распылен и потерян в многолетних заботах и трудах о прочном куске хлеба для твоего свободного творчества. Пиши сейчас, живи теперь.
— А меня не напечатают, — испугался однокурсник. — У меня сюрреалистские вещи.
— А ты пиши и не обращай ни на что внимания.
— А вдруг у меня ничего не выйдет? Может, сдать на всякий случай кандидатский минимум?
— Тылы хочешь обеспечить? В себе не уверен? Ты сделай выбор, решись, а не уверен — и не берись.
— А сама-то сдала экзамен?
— Не говори мне об этом грехе. Это мой позор.
— Сама сдала, а меня хочешь отговорить.
— Как хочешь. Я, кажется, скоро решусь, можешь пойти работать на мое место, — сказала я высокомерно.
— Дай почитать, что пишешь. Кто-нибудь читал твои тексты?
— Казаков.
— Казаков? Вон вы как, к незнакомому человеку подходить...
— Да я шла к нему десять лет! — захлебнулась я. — За мной стояли и Пульхерия Еремеевна, и Илья Иванович, и... да что говорить, — перебила себя я, — мне пора. Я ведь теперь живу загородом, мне на поезд.
Было уже поздно, когда я подходила к дому. Из темноты парка доносился пьяный детонирующий детский голосок.
За мной стояли Пульхерия Еремеевна и Илья Иванович, — думала я, — Лидия Ивановна Одинцова, Юрий Жуков, старое корыто «Юшар» («Лопшеньга, Яреньга, названия все какие, и взмолился: Возьмите меня с собой, Юра! Возьмете, а?»). Это он писал о Паустовском, и Майда, Койда («Прощай, мой молчаливый друг, Игорь Введенский»), и большелобая его матушка в переднике: «На Валдай мы с Юрой ездили, знаете Валдай?», и его сборник «На полустанке», о котором я давно знала — я еще школьницей нашла его в безлюдном книжном магазине в Очакове летом 1959 года, и ларек с журналом «Знамя» в Кеми, и чтение в палатке при свечке, куда нас с подругой пустили спать странные москвички, подрядившиеся на Соловках на сбор морской капусты, и расспросы на Соловках: