Лай затих где-то по ту сторону болота, а я снова задумалась, почему так счастлива сегодня.
Вот я стою на опушке леса. Справа поля, с занесенными стогами и ольшаником вдоль оврагов — в таких крепях держатся днем русаки, туда мы еще пойдем, слева большой Боронатовский лес, там есть лоси и волки, на мне желтый полушубок выше колен с длинной белой шерстью внутрь, голыми руками я держу наготове новенькую «тулку» шестнадцатого калибра, за пазухой начатая пачка патронов с дробью первого номера (на зайца и тетерева), а на уме у меня только: сейчас он выскочит вон оттуда, только бы успеть.
А почему же меня не коробила эта определенность, эта данность? Вот охотник на опушке леса, он приготовился, сейчас он выстрелит по зайцу?
А как же моя бесконечная душа, не соизмеримая ни с одним в мире проявлением?
Да, сейчас я охотник. Спросите, о чем я думаю. Я плачу и рыдаю по своему единственному в мире пушистому, легкому в беге и увесистому в руке сладкому зайцу.
Моя Божественная душа...
Бродила я и сама по пашневским угодьям.
Шестой час утра. Еще совсем ночь. Даже собаки в деревне молчат. Стучат ходики, стрелки не видны, глубоко дышит во сне Зорька у порога; сапоги с высохшими голенищами натягиваются на приступочке у печки — высохли хорошо — хозяйка положила их на ночь повыше к печке, проверим карманы: патроны здесь, можно прихватить сахару — пора.
Зорька подняла голову, потянулась было следом, ружья не увидела — оно у меня в сенях, но и ей холодно, она сворачивается плотнее, прячет морду себе в живот, закрывается хвостом.
Посвечивая фонарем, отодвигаю задвижку в сенях и выхожу на крыльцо. Идет тихий дождь. Смутно виднеется деревенская улица. Глухие окна домов. За деревней три дороги, кажется, по этой. Ну и холод. Ремень от ружья на плече придерживаю локтем, руки прячу в карманы телогрейки, приятно перекатываются там аккуратные патроны.
Тут должен быть овин, за которым у груды камней, среди высоких засохших кипреев и татарника прислонены к одинокой желтой березке такие же мои срубленные и принесенные березовые ветки.
Но, кажется, не та дорога — я возвращаюсь к деревне, как же я шла вчера: собака бежала впереди, сбоку выходило стадо.
Сделалось жарко — я бегу по другой дороге, но я ее не узнаю.
Уже заметно посветлело, стало различаться вспаханное поле, еще немного, и я опоздала — тетерева вылетят на поля, я не успею добраться до своего шалаша. Вот какой-то сарай — не тот. Снова край деревни. Спокойно. Был ли этот голубой дом — кажется, был, если различается голубое — значит, полностью рассвело, этот дом я помню.
Попробуем еще раз. Вон тот разваленный овин. Хорошо. Теперь маленький стожок соломы — берем охапку для подстилки — сидеть нужно будет долго и неподвижно. Солома сырая. Попробуем внутри — тоже сырая, да вдобавок и теплая — значит, гниет, разроем еще — вот и сухая — потащили.
Вон и пригорок. Дождик перестает. Отставляем самую крупную ветку, залезаем внутрь, стелем соломку, хорошо.
Теперь откуда смотреть — раздвигаем, откуда стрелять — просовываем, оглядываемся — плавно изрезанная береговая линия полей — самое волнующее — выступающие дальние заливы.
Желто-красные леса (багрец и золото) тяжело окрасились — значит, солнце уже взошло.
Приподнимаюсь, вглядываюсь вперед, здесь, на не распаханном еще поле вчера они токовали, здесь лягавая причуяла свежие их наброды.
Окоченели ноги в резиновых сапогах, замерзли пальцы, ружье прислонено стволом к камню, курок не взведен. Если сегодня они не прилетят — завтра этот последний клин распашут — вон края уже чернеют, и большая часть полей уже вспахана под зябь.
Я сажусь поудобнее, вытягиваю затекшие ноги и вдруг прямо перед собой: вижу — вот он ходит — только что пустота, и вдруг сгусток черноты, какая-то новая плотность — если бы поближе — и только я это успела подумать — как он распустил крылья, взлетел и сейчас улетит? и все? но он сел ближе — и вдруг рядом с ним опустилась тетерка, послышалось бормотанье, и они дружно вспорхнули и оказались сбоку в десяти метрах от меня, огляделись и начали подбирать что-то с земли.
Ствол между ветками — тихо, тихо — подняли голову, посмотрели — казалось, прямо на меня, увидели или нет, и принялись снова за корм — косач расхаживает, тетерка за ним — вот он ближе, удобнее целиться в него, — но он глава стаи, нельзя бить старого косача, первого прилетевшего на ток, скоро сюда должна слететься вся стая — я поворачиваю ствол к тетерке — плохо, не прикладного, — а случай, которого не будет никогда больше в жизни, а старый егерь, сделавший мне этот шалаш, срубавший молодые березки, обтесывавший ветки и вчера ушедший за пятнадцать километров к себе домой — я возвращусь к нему в деревню через несколько дней и что скажу — выцеливаем в середину, сейчас, нет, еще немного, переведу дух, сейчас, мушка вздрагивает, нет, вот набираю воздух, задерживаю дыхание — ожидание выстрела делается нестерпимым — грохот, они взлетают — оба! низко летят над полем к лесу — почему-то не падают, упадет не сразу — где-нибудь подальше — они на перо крепкие — я выскакиваю, бегу в ту сторону, сначала направление кажется безошибочным, тетерева нигде не видно, началась распахнутая огромными пластами земля — придется идти за собакой и вести ее сюда — она уж обязательно отыщет.