Там стихия, жизнь, а тут — «отпустите душу на покаяние» — вроде липкого кулечка с неопрятно засахаренным миндалем, который протягивал С. в доказательство своего поста и тяжело проведенной ночи в вагоне, почему-то по чужому студенческому билету.
Каждое время, час, день и место имеют свой момент самого полного выражения и расцвета, главное — уметь уловить это явление.
Если стоять на этом мостике, то что-то эта осень никак не становилась Золотой, а все больше кренилась к Хмурому дню.
И как только прекращался наконец дождь и возникал хоть небольшой прорыв в тучах — какое-то окно, — и ветер свежел, так и казалось, что наконец-то разгонит он и настанет Золотая осень, хоть немного солнца, блеска, синевы, вот-вот настанет. Почему-то кажется, ну ладно, сентябрь прошел, но уж в октябре-то будет все как положено. Как сочинились эти эталоны, это представление — не было такой осени, хмурый день, пожалуйста, сколько угодно, а такого высококачественного денька ждали и ждали.
Спрямленный мелиорацией естественный урез поля, ровный, как стол (какие там опушки, какая там «чета белеющих берез», какие там перелески), — геометрия, прямоугольники, а вы говорите — пейзаж.
А я-то под дождем строчила! Вспомнила, как работала с блокнотом в метростроевском перегоне: сыплется порода, капает вода в блокнот, что нам пугаться дождя, у меня блокнот и не такое видывал, кембрийская глина, грунтовая водичка.
Откуда-то уверенность, что должна же начаться наконец золотая осень, какая-то золотая осень, откуда это выражение, ну, бабье лето, а золотая осень, вот сейчас дождь перестанет, разгонит тучи, просвет, ох уж этот просвет под вечер, луч, даже не столько клочок — а хотя бы прорыв в плотности, не само небо, а намек на какую-то окрашенность, и нам, благодарным жителям невских берегов, — где-то светло и глубоко неба откроется клочок.
Достаточно этого дня ощущения счастья, бездонности и глубины бытия.
Мы все с детства знаем, что такое золотая осень.
Синяя вода, золотые клены и березы, красные осины, паутина, прозрачный воздух.
Под Ленинградом есть знаменитый поселок Колтуши. Там находится институт физиологии, где работал академик Павлов. Местное экскурсионное бюро вывесило на видном месте плакат «Посетите Колтуши — столицу условных рефлексов».
С таким же успехом можно сказать: Островно — столица Золотой осени.
По мнению специалистов, не без этих озер (Удомельское и Островенское) — не только Золотая осень, но и Хмурый день, Над вечным покоем. И тогда, судя по названиям, нельзя сказать, чтобы преобладала классическая безоблачность. На долю меланхолического Левитана — и красота ненастья.
Красота ненастья в безрадостной архитектуре побуревших «бабочек», ну на что они похожи — на разбредшихся по полю ребятишек — льняные головки — кто кувыркается, кто кружится, танцует (некоторые «бабочки» уже сковырнулись набок), но все они живые, каждая на свое лицо (и никак не передает их живой выразительности официальное «конуса», нечто застывшее, правильное) — распушенные, ввинченные снопы льна, несвязанные — для просушки, для игры с ветром.
Так и эта плохо воспроизведенная цветная картинка в хрестоматии «Родная речь» отпечаталась навсегда в нашем сознании как эталон образцовой осени конца сентября-октября, когда листва изменила цвет, но еще не осыпалась, и установились ясные солнечные дни с густой синевой небес, которая не бывает летом, с мерой прозрачности воздуха (на ту синеву тоже, наверное, есть свои эталоны для сличения — эта синева первосортная).
Только что-то давно не выпадали нам такие деньки — что-то и в эту осень, и в прошлую не припомнить нам такого великолепия. Возможно, Левитан тоже написал такое великолепие по рассказам старожилов, а на его долю тоже приходились больше Хмурый день, Над вечным покоем — с их глубокой всеобъемлющей пасмурностью.
Возможно, в один из таких дней и был вызван к страждущему другу доктор Чехов...
Наша баба Сю служила горничной у Турчаниновых. Еще недавно ее можно было спросить, правда, для этого наклонившись к ней, она с готовностью отодвигала от уха толстый платок. И ей кричали:
— Ты Чехова помнишь?
— Чехонте? — переспрашивала она.
Однажды она рассказала нам последний сон: барыня приказали накрывать на траве чай.
— Какие вы молодые да хорошие, — любила нам она говорить. Ее слова относились и к моей семидесятилетней тетке, и ко мне, тогда двадцатилетней студентке.