Елице Олан приятно смотреть, как ветерок шевелит волосы на непокрытых головах — это так хорошо, это доверие к жизни, хочется опередить эту самую весну — и так противно смотреть на особенно кажущиеся вытертыми и старыми меховые воротники из куниц, котиков, нутрий.
Этот мех — только хороший клок для галок — вон они так и вьются у балконов, где разложена эта вылинявшая весенняя устилка гнезд!
Елица Олан сказала: «Не за что».
Она не любила, когда ей так говорили в ответ на ее «спасибо». Она этих слов никогда не говорила, и вот теперь сказала сама.
Она сказала это бомжу у помойки. Когда она подходила, она видела, как он сортировал и увязывал бумажную мукулатуру — рвал картонные ящики, лишая их объема, складывал по размеру и т.д.
А Елица Олан как раз несла куски картона, которыми зимой она пыталась защитить цветы на подоконниках от ледяного ветра.
И вот она подает это свое добро бомжу, подает прямо в руки, но он отступает, он говорит, положите сюда, он говорит «спасибо».
— Не за что, — отвечает она.
Она уходит, она смущена. Для тебя это... а для него это жизнь. Возможно, эти картонки были жизнью и для «толстянки крассулы», и для герани голландской, а вот для тебя уже ничто...
Что стоит благодарности. Не стоит благодарности.
То, с чем ты расстаешься (неохотно), — а поэтому рада — пусть еще продлится полезная жизнь этих предметов.
Она уже рассталась, почти бросила в эту пасть — в этот рояль без дна, но на лету — как чайка у парохода — этот бомж подхватывает — не за что...
Елица Олан бредет домой. У нее только три окна вымыты. Осталось пять. Там еще весна не наступила. Там пожелтелая бумага и прошлогодние ливни.
В детстве она всегда удивлялась, как это взрослые не обходят лужу, а нарочно сворачивают в нее и шлепают по ней, — это они заботились о своих резиновых сапогах.
Особенно хороши для этого были лужи с травой на дне, вода в таких вымоинах чистая, со дна не поднимается муть.
Чуть остановка автобуса — все кидаются к ним.
По следам фальшивых сочинений детства.
«Как я провел лето» — она знала, что надо добавить для полноты недостаточной жизни.
Рвали цветы, кувыркались в высокой траве.
Твердая уверенность, что именно так. И хотя никто в этой траве не кувыркался, но эти пойменные луга за рекой Сейм под горой в Путивле...
Было представление — что-то надо еще сделать; как-то это счастье, восхищенье выразить — охапками цветов, да, еще венки — непременные венки.
Сырая даже в жаркий полдень трава, комары в ней.
Ей не очень нравилось, что они называются дачники, и она стеснялась этого. Они просто лежат на реке и загорают, а бедный дядька как-то замысловато гнет спину в трудах.
После обеда заставляли спать. Пчела или шмель всегда бились в окошко. Лежала на тюфяке, набитом свежим сеном. Не спалось, недостаточно просохшее сено пахло как-то тошнотворно.
У хозяйки в большой комнате было пианино.
В июне — они узнали о казни Берии.
Тогда были статьи о Единении. Заголовки в газетах тех дней запомнились. И долго еще в школе, когда она думала, что писать — «и» или «е», она сразу вспоминала черный жирный заголовок на всю страницу: нерушимое единение партии, правительства и народа.
— Да мы бы лучше этого Берию повесили.
— А мы бы привязали к двум березам и разорвали, — рассуждали они с девчонками.
Ехать надо было с пересадкой на станции Ворожба. Они, дети, читали наоборот, получалось — Обжоров. Это слово тогда часто употреблялось в детской речи: «...и любит кашу директор столовой, и любят кашу обжоры-повара».
Они уже не любили кашу, но все это было еще живо. Семь лет как кончилась война.
Обжоры, придурок, «мать умри, дом сгори» — была клятва.
Чем посыпали земляной пол? Она не помнит.
Елица Олан притащила подснежников. Собранные вечером, они уже засыпали, при электрическом свете снова распустились, широко раскрылись, теперь она пойдет посмотрит на кухне — смогли ли они снова закрыться. Растопырились еще больше и блестят белизной в темноте.
Масло на бутерброде чуть сползло к краю плотным пластом — как последний снег на склоне весенних полей.
Как печальна русская весна с ее выгоревшим навозом на таких же полях, с ее скудной набрякшей ржавчиной ольхи, с ее обнаженными станционными строениями...