Расскажи своим — русские медведи не любят пьяных!
В наших привилегированных, высокоцензовых домах назревают расовые волнения.
В воскресенье прямо у парадной автобус сбил мальчика. Свалили на цыганенка, что будто бы тот его толкнул.
Днем в каждую квартиру стучалась старуха-цыганка, измученная свалившимся горем, искала тех, кто видел это своими глазами. «Грех на ангелочка» — но ангелочка выпороли.
Значит, пока они тут бегали у всех на глазах, живые, веселые, вольные, возились друг с другом, как щенки, гонялись за велосипедами, — копилось под косыми взглядами — вот и вылилось: сколько раз тебе говорили, не ходи играть с чужими.
Кот вышел в Акуловке. Ответ проводницы профессиональный. Проводник должен точно знать, кто когда выходит. Эта проводница — по-видимому, тверская, с легким говором — болтливая: теперь питание у кота — сбалансированное питание.
Он молча длинно посмотрел на меня, со значением, с укоризной, встал и удалился.
А я хороша — взяла и убрала с пола, переложила повыше — еще утащит!
Он понял мою мысль.
Он и не собирался этого делать, молча напомнил — проснешься на своей нижней боковой, подумай, что у тебя под лавкой, и отрежь мне кусок.
Дидактическая роль праздников в осознании всеобщей безрадостности существования и непомерности требований, предъявляемых к жизни.
Рассказ очевидца.
Был десятый час предпраздничного вечера. Я возвращался домой в трамвае. Внезапно я заметил, что все, кто сидят вокруг меня, — подозрительно стары, я бы сказал — двусмысленно стары. Причем это не те старики, которых мы привыкли видеть сидящими на передних местах в троллейбусах и трамваях, не те старухи, снующие с утра по всем магазинам города. Стариков, рассевшихся сегодня в этом предпраздничном, плетущемся через весь город трамвае, — в обычное время никто не видит — разве что в день всеобщего тайного голосования о них вспоминают, ищут в списках и ставят птички около их имен.
Сколько их скрывается в этих домах, глядят на свет Божий через форточки, вяжут по кухням и дремлют в общих комнатах... я перечисляю сейчас их положение в пространстве, но разве возможно представить себе их существование...
Теперь я все думаю — как люди смотрели на горящие Бадаевские склады. Когда сам становишься современником похожего события, тогда больше думаешь о родителях и всех, кто видал что-то подобное раньше в своей жизни.
Какие же должны быть лица у ленинградцев. Я все думаю о наших стариках — что им снилось? Впрочем, на эти глупости тогда не обращали внимания.
Однажды в поморской деревне я сидела в клубе, начинался какой-то фильм, с места на место перебегали дети, стаскивали друг друга со скамеек, да и бабки были лишены всякой чинности, приберегая место для товарок, покрикивали на детей, основательно рассаживались, да не просто где попало, а чтоб каждая с подружкой, фильм был грузинский.
И вдруг, пригнувшись, побежала к выходу одна, другая, и тут их всех как ветром сдуло.
Я не сразу поняла, в чем дело, грузинское село, проводы на фронт...
Они убежали не потому, что это неправда или они предпочитали индийские фильмы, а потому, что слишком правда, они поняли смысл кавказского плача мгновенно, без перевода, им было невыносимо снова погружаться в те годы. Война застряла глубоко в костях, в крови.
Там была Н., лингвист, там были дети, все ждали на почтительном расстоянии; там был медведь, которого вот-вот сейчас поведут; там были трое заросших рабочих, там была Левашовская пустошь — место расстрелов.
Началась натаска лаек, и вот повели этого упирающегося, маленького, бедного, трое его тащили, как на казнь, а на следующее утро я слушала, еще лежа, радио, и там передавала «Свобода» новую немецкую оперу на тему Холокоста, — не пели, а как будто тебя пилили и перемалывали, слышались только стоны, композиторша сказала, что добивалась тактильного эффекта и в оркестре среди инструментов есть даже обыкновенная пила, а у меня перед глазами все был этот медведь.
Когда-нибудь напишем о том, как ложится спать одинокая женщина, как она готовится, вздыхает, расчесывает косу, что кладет на ночной столик.
Щелчок — раскладка дивана, выбор рубашки — сегодня прохладно, проверка двери (два оборота, впущен ли кот) — мгновенный приступ страха — отпирают, входят, «стоят на страже воры, синеют небеса» — исковерканные песни.