Средства коммуникации налаживались. Ждали открытия мостов. Телефоны-автоматы давились монетами. В окрестных полях репетировали подъем в воздух портрета 20x25 м.
Тут случилось наводнение.
Циклон прошел над Западной Германией и Данией, спустился к Калининграду.
Пошла волна по морю и погнала холодную волну вспять.
Унесло рыбачьи лодки, растревожило курорты, захлопало под мостами, запятнало набережные.
Вышла барыня, смотрела на стихию, улыбалась. Рассказывала, какая она в 24-м году аховая была: весь день затопление всеобщее наблюдала.
Матери показывали детям чудесное явление.
К залитым ступеням набережной подошла машина. Вышел морской офицер в плаще, постоял, констатировал прибавление и поехал дальше.
Одинокие юноши фотографировались, спасая от дождя фотоаппараты.
Крысы перебежали на сухое.
Город ждал.
Голос диктора страдальчески напрягся. Но сообщение к новым бедствиям не относилось.
Тревога растеклась повседневностью.
Для местного наводнения достаточно какого-нибудь изрядного летнего ливня, который прошел ночью и о существовании которого могут рассказать только отдельные гуляки, больше ходить некому, мечтателей у нас пока не завелось, хотя собачек для старых барынь — визгливых грязных болонок — стали держать в городских домах.
Кто может вообще сказать, сомневается Елица Олан, что этот ночной ливень был.
Да что мы можем сказать и о дневном ливне, да и вообще о чем мы можем сказать. Разве что вспомнит о нем поэт. Как вспоминает он о чем-нибудь нашем, например о Сирени, уже сирень — это что-то из той области, чтобы привязать нас к жизни. Отвлечь хлопотливую Марфу от забот (брать ли зонтик, пожалуй, возьму — что еще в нашей жизни связывает нас со стихией).
И вот эта Елица Олан идет с первым в ее жизни зонтиком. А дождь то приближается, то начинается, то раздумывает, а она хлопает своим зонтиком, он с курком, нажмешь — и хлопает, как пистолет, выстрел которого как хлопающий шелк мгновенно раскрывшегося зонтика.
Время складывать зонтик и раскрывать его.
Дождь еще не кончился, дождю рано кончаться, ведь она только раскрыла зонтик.
Права человека — мое право идти под зонтиком во что бы то ни стало.
Потом она закрыла его, она довольна, но она еще и зорко следит за подходами дождей.
Она гордится, ее дело при ней, и не продала она его за всякие, как всегда говорила, респектабельные прикиды.
Ей надо следить, чтобы не упустить момента — открыть, закрыть, спрятать, достать.
Раньше без зонта она бы так не отслеживала эти подходы.
Идет и ладно, прошел и хорошо.
Нет ничего печальнее, думает Елица Олан, чем женщина, спящая у открытого окна первого этажа;
притихшие белой ночью на канале ночные гуляки;
ненужная ария Далилы из громкоговорителя среди бараков лагерного поселка лесорубов.
То, что ей неприятно:
много народу на обычно пустом озере; ворона вместо тетерева на березе; вид захламленного письменного стола (одним и тем же пейзажем прошлогодних трудов).
Что ее радует:
овраг с сухими сиреневыми промоинами. Чернеют круглые следы костров, соломенно обвеянные прогоревшей травой.
На клоке прошлогодней соломы вскрикивает желтогрудая овсянка.
Девятый час вечера. С той стороны оврага пролетели с криком грачи в деревню.
Она сидит в прошлогоднем омете. Перед ней не зацветшие еще сеголетние клевера.
— Фить-фирють, — кричат перепела.
В деревне лают собаки. Пролетел куда-то шмель.
Сейчас зайдет солнце.
Неторопливо распускается жемчужная нить за самолетом. Раскричались слетевшиеся на ночь грачи в усадьбе.
Месяц давно стоит в голубом еще небе.
Мышь прошуршала в соломе. Стало холодно.
Солнце скрылось за чертой холма. Все так же слитно заливаются жаворонки.
Куда-то прочь от деревни уже по-ночному пролетел ворон, четко чернея в свете зари.
Завершение стилистических прогулок Елицы Олан.
17 августа.
Что за число всплыло здесь пустой пробкой, хотя на дворе уже середина января. Несомненно, было что сказать и начато было, а теперь просто зарубка на косяке, автор провел себе по макушке и закинул голову с ладонью на голове. Зарубка не на свидетельство роста — прислонимся к стенке затылком на минутку и уйдем.
А жизнь идет косная, самодовлеющая, от наших штудий не зависящая.
Бедные безымянные дни!