Как объяснить этот полугодовой обрыв? Теперь скрыть страх остаться без бесконечно льющейся повествовательности. Кто ответит, будет ли снова выматываться эта шелковинка. Однако у хитиновых она им от веку присуща, но они быстро превращаются в люмбаго, а тут их веку уже конец.
У нас наконец выпало много свежего пушистого снега.
Вот ведь как странно — я строю какие-то теории — моя давняя идея о соотнесенности времени рождения и устремлений души, когда именно в этот месяц рождения наиболее полно раскрываются жизненные силы. Когда-то я написала об этом — и сама в это поверила. Об этом, кажется, есть в «Альбиносах»: метель, волчьи свадьбы, самые жестокие морозы.
Заниматься расшифровкой своих собственных текстов мне не хочется.
Кому нужна эта проза? А кому нужны гуси, которые летят за море, — ведь кто-то их считает!
А суффиксальные страсти? Все можно отнять, но наши суффиксы при нас, и если из всей речи останутся одни морфемы, изгнаннику Шмелеву уж точно хватило бы с его Дариньками выразить свою русскую тоску.
Свет нашей гласности (свободы) пока не вызывает почтения даже у волчиной родни — не откажутся повыть на закате чудесного праздничного дня. День Конституции был бы без них неполон, хоть я и прикрикнула на них (по ошибке) — вот ведь до чего кругом передразнивателей развелось, искусных подвывал, в кой веки достался такой первоклассный праздничный вой — и то обозналась, рассердилась, звери простят нарушение их конституционных прав.
В 1990 году я увидела людей со всего мира, сразу же, в аэропорту, каких-то очень красивых, свободно держащихся людей с неевропейской изысканностью и изяществом — и почувствовала, что отсюда мне открывался весь остальной мир, который един, и как подтверждение этому — особый ветерок — он дул, несмотря на жару в Лондоне, легкий морской ветерок свободы, и я поняла: этот ветер, это небо, по которому летят самолеты со всего мира, — никому не удастся наложить на них лапу. И это было преобладающее чувство.
Закономерный ход развития всякого дела идет от неповторимости, нерасчлененности — до механизма, бездушности и зла неизбежного, нелепости, абсурда.
Восхождение на возвышенное публичное место требует твердости в коленях. Народ, затаив дыхание, ждет признаков тайных болезней, предательской слабости в ногах, неустойчивости к холоду или подозрительной дрожи в голосе.
Печатают шаг застоявшиеся на морозе полки, ровняют, уминают могильную землю.
Вместо одной-единственной фразы из польской сонаты № 2, которую можно намотать и расстелить ковром на переулок любой длины, вдруг какое облегчение замерзшим пальцам ног — мажор, темп, марш — и отогревается застывшая офицерская кровь.
Так проходит земное величие.
Здоровая циркуляция восстанавливается.
В конце октября я была в Словении. Студенты в люблянской аудитории сидят, спокойно себя чувствуя в головокружительной крутизне скамеек: все-таки альпийская страна. Отовсюду видны снежные вершины.
Когда я думала, что прочитать в университете, то выбрала про медвежат из «Боевых котов». Советы бабы Нюши очень кстати: бросайте все и ничего не жалейте, освобождайтесь от лишнего груза — и на свободу!
Сама я ни за что не стану пугать прилежную лопарку и тут же брошу короб, если ко мне прибегут медвежата.
Пальма у меня доказала, что она финиковая, запустила первый взрослый лист веером.
Смотрю на нее: караван под пальмой снялся — кладь собрана и навьючена — и откочевал. Где теперь путешественник.
В чем трагедия путешественника.
Чтобы тебя выслушали, чтобы было кому рассказать.
Творчество враждебно суете, однако что случается, когда цель творчества — вещь — достигнута? наступает полная гармония?
Сгонять за метафорой, за двумя строчками. В это лето ты съездишь за этой метафорой, а на следующее — еще есть в одном месте.
Придется это резко отклонить и даже кое-что объяснить.
Когда пишешь — это не значит писать прозу, а когда узнаешь, что кто-то прочитал, то удивляешься, что написала.
А потом пойдет и пойдет, и уже нет никого, уже монолог, уже снова одна — вот где главный урок.
Где ты была тогда, Елица Олан?
Вот она, легкая, порывистая, застывшая только на мгновение, так и видишь, что в следующую секунду она рванет куда-нибудь, и за ней, как всегда, будет трудно угнаться.
Вот ее меланхолические яблоки, демократические безобидные морковки, агрессивные хрены, огурцы подают друг другу усики — она считает, что виновата перед огурцами.