Каков их шанс удержать хижину против отряда из пятидесяти обученных военных – именно такова численность мексиканцев. Возможно, конечно, что в долину вернулся не весь отряд, а только подразделение, посланное забрать мародера, которого хватились во время марша. В таком случае небольшая надежда отразить атаку имеется. В любом случае, отступать некуда.
Что еще им остается? Сдаться и стать пленниками Ураги? Никогда! Они слишком хорошо знают этого безжалостного мерзавца, причем не понаслышке. Ожидать от него милости не приходится. Человек, который оставил их гнить заживо в запечатанной пещере, не просто убьет их, но подвергнет пыткам. Им все равно предстоит «сыграть в ящик», замечает охотник и добавляет:
– Если уж нам суждено умереть, так заберем с собой врагов, сколько сможем. Я ручаюсь за десяток этих мелких мексикинов, да и вы, Фрэнк, пристрелите не меньше. Мы заставим их дорого заплатить, прежде чем испустим последний вздох. Вы готовы?
– Готов, – отвечает кентуккиец, сдержанным, серьезным тоном, показывающим, что как и техасец, он намерен умереть, убивая.
– Они появятся из-за деревьев там, где идет тропа, – продолжает экс-рейнджер. – Как только первый появится, я его уложу. Предоставьте этот шанс мне, Фрэнк – сил нет как хочу опробовать ружье доктора.
– С превеликим удовольствием.
– Вы снимайте из седла второго, если тот высунется. Это заставит остальных осадить, и у нас будет время перезарядить винтовки.
Все это, приготовления и разговор, занимает не более двух минут. Забежать в хижину, запереть двери и занять позиции у окон – все это проделывается со стремительностью, какую выказывают люди, удирающие от тигра или от пожара в прерии. И вот, приняв возможные меры, оба стоят за стеной, сжимая оружие в руках, готовые отражать приступ, сами стараясь держаться в укрытии, чтобы не дать заметить себя снаружи.
Но враг не появляется. Перед домом не видно ни одного живого существа, если не считать меднокожего человекообразного кулька, распростертого на газоне между мешком и рассыпавшимся из него добром, которое ему не дали утащить. Но цоканье копыт о камни продолжает доноситься и постепенно приближается. Прячущиеся внутри хакаля вслушиваются, затаив дыхание, сердца их громко стучат. Сердца эти наполняет тревога. Да и как иначе: через минуту разразится бой не на жизнь, а на смерть. И смерть, скорее всего, уготована им.
Но владеет ими не только тревога. Это нечто вроде страха, возможно, даже ужас. Неудивительно, если так – в подобных обстоятельствах ужас извинителен даже в сердцах героев. Странно, если было бы иначе. Какие бы эмоции не обуревали их в тот миг, они претерпевают стремительную перемену в результате серии событий. Поначалу приходит удивление. Прислушиваясь к топоту копыт, американцы осознают вдруг, что доносится он не из долины, но снизу. Не обман ли это слуха, вызванный отражением шума водопадов от скал?
Друзья напряженно вслушиваются, стараясь определить направление, с которого идет звук. И вскоре, каждый сам по себе, находят ответ на недавний вопрос – топот определенно доносится снизу.
Едва успевают они оправиться от первоначального удивления, как на них обрушивается следующее. Перемежаясь со стуком подков, слышны голоса людей. Голосов следовало ожидать, только не таких, потому как разговор время от времени прерывается взрывом громогласного смеха, какой редко вырывается из тощей груди худосочных мексиканцев, да и вообще представителей испанской расы. Не похоже это и на дикое глумленье индейцев-команчей. Такие грубые, громкие, но жизнерадостные звуки способны извергаться только из глоток кельтов или англо-саксов.
Все еще гадая над природой звенящих в их ушах звуков, друзья видят перед собой зрелище, от которого удивление уступает место радости. Из-за деревьев в нижнем конце озера показывается всадник, за ним второй. Оба совершенно не похожи на Урагу или его улан, они настолько отличаются от предполагаемых врагов, что винтовки Хэмерсли и Уайлдера не открывают огонь, но опускаются прикладом на землю.