Это своего рода монолог, всего несколько слов, произнесенных мягким шепотом:
– Ay de mi! Кончита сказала правду, как прежде Валериан. Он воистину красив. Нет, прекрасен!
Более чем когда-либо желает Хэмерсли притворяться спящим, но это выше его сил. Глаза его сами собой открываются, и приподняв голову, он поворачивает ее к говорившей.
Американец видит ту, которую ожидал увидеть, ту, которая грезилась ему в бесконечном горячечном бреду. Ту, чья стройная фигурка и прекрасное лицо так заворожили его даже в тот час, когда он готовился расстаться с жизнью. Это тот самый пустынный ангел, но уже в наряде не охотницы, но дамы.
На щеках девушки проступают пунцовые пятна, словно она подозревает, что ее монолог подслушан. Слова только-только слетели с ее губ, и догадка терзает ее душу. Слышал ли он их? По его виду догадаться невозможно.
Сеньорита приближается и бросает на кушетку взгляд заботливый и одновременно пытливый. К ней простирается рука, а пары слов достаточно, чтобы понять – ее узнали. Глаза красавицы вспыхивают от радости – она убеждается, что разум в голове больного снова воцарился на своем троне.
– Я так счастлива, – бормочет она. – Мы все так счастливы, что вы вне опасности. Дон Просперо так и говорил. Теперь вы быстро поправитесь. Но я забыла – нам следует дать вам кое-что, тотчас же, как вы очнетесь. Это всего лишь немного вина. Кончита, иди сюда!
Юная девушка входит в комнату. Одного взгляда достаточно, чтобы узнать в ней служанку – если подслушанной прежде беседы было не довольно. Невысокого росточка смуглянка, от силы футов пяти в высоту, с двумя цвета воронова крыла косами, падающими на спину, и черными глазами, сверкающими, как у василиска.
Предусмотрительная Кончита приносит с собой бутылку и стакан, и вскоре порция прославленного виноградного сока из Эль-Пасо вливается в горло больного.
– Как милы и добры вы все! – молвит он, и голова его снова опускается на подушку. – А особенно вы, сеньорита. Если не ошибаюсь, именно вам обязан я спасением жизни.
– Не говорите так, – возражает собеседница. – Я не сделала ничего особенного – разве вы на моем месте бросили бы в беде собрата?
– О, не будь вас, я уже отошел бы в мир иной.
– Ничуть. Тут вы ошибаетесь. Не окажись меня рядом, вас все равно бы спасли. У меня хорошая новость: ваш товарищ здесь и с ним все хорошо. Он вернулся на то место, где вы погибали от жажды, принеся и провизию, и воду, так что не стоит считать ваше спасение моей заслугой. Но довольно об этом. Дон Просперо строго-настрого запретил вам разговаривать. Я тут же позову доктора – раз вы очнулись, ему необходимо осмотреть вас.
Не дожидаясь ответа, девушка выскальзывает из комнаты. Кончита покинула ее еще раньше.
Глава 29. Дон Валериан
Хэмерсли лежит и размышляет над тем, что услышал, а в особенности над тем, что подслушал – о том сладостном монологе. Немногие мужчины безразличны к лести. А если та слетает с прекрасных губ! Фрэнку действительно грозила смерть – так быстро билось его сердце.
Но дон Просперо – это кто такой? Это ему принадлежал голос, который вел диалог с Уолтом Уайлдером? Или ему тут все принадлежит? Эта мысль озадачивает кентуккийца.
Приближающиеся шаги прерывают его размышления. Снаружи доносятся голоса, и один из них так сладок для его ушей. Второй принадлежит мужчине, но не тому, с которым беседовал Уайлдер. И не самому экс-рейнджеру. Это дон Просперо, который вскоре сам входит в комнату вслед за дамой.
Это мужчина лет шестидесяти, невысокого роста, с маленькой головой, седыми волосами и морщинистыми щеками, однако бодрый и добродушный, о чем говорит веселая искорка в глазах. Одет он в полувоенного кроя сюртук неброской расцветки, знаки отличия на котором говорят о принадлежности к медицинскому персоналу.
С первого взгляда понятно, что дон Просперо не представляет угрозы. Больной облегченно выдыхает.
– Рад видеть, что вы идете на поправку, – заявляет дон Просперо, беря кисть пациента и щупая пульс. – Ага, куда ровнее. Теперь все будет хорошо. Немного терпения, и вскоре мы снова поставим вас на ноги. Ну же, сеньор, еще глоточек этого виноградного сока не причинит вам вреда! Ничто так не возвращает больному аппетит как наше вино из Нью-Мексико. А затем миску похлебки из дикой индейки – и будете молодцом. Через день-другой сможете кушать, что угодно.