В те редкие минуты, когда меня одолевает философское настроение, я иногда задумываюсь о просто неисчерпаемом вдохновении, с каким Гомер покоряет все новые и новые вершины, нимало не заботясь о том, как высоко он заберется на этот раз, и не имея даже самого отдаленного представления о том, как он будет спускаться назад, на твердую землю. Если у бесстрашия есть свои вершины, то я и представить себе не могу, каких вершин он уже достиг.
Понятно, что от его восхождений у меня самой шла кругом голова — то захватывало дух, то душа уходила в пятки.
Нет таких родителей, которые ни разу не испытывали внезапный холодок в груди — что-то ты не видел своего ребенка вот уже добрых пятнадцать минут. Ты осыпаешь себя проклятиями: как так, занялся непонятно чем, когда ребенок неизвестно где? Как же ты не уследил? А вдруг что-то случилось?!
Предметом моей гордости было то обстоятельство, что Гомер рос вполне нормальным котенком. А если и не вполне, то только в лучшую сторону. Я голову готова была открутить всякому, кто посмел бы только намекнуть на то, что он нуждается в неком «специальном» уходе ввиду «особых потребностей».
— Если на то пошло, он и сам может о себе позаботиться, — отвечала я со всей уверенностью, — не хуже других моих кошек, если говорить о доме, или любого «нормального» кота за пределами оного.
Если же у меня начинали допытываться, как слепому коту удается находить свой ящик с песком, я едва сдерживалась, чтобы не засмеяться в ответ: да что там какой-то жалкий ящик, когда, забравшись на кухонную стойку, мы пробираемся в нужный отсек навесного шкафчика, где хранятся консервы, и среди банок с томатным супом (к которым Гомер равнодушен) выискиваем банки с тунцом (к которым он питает пристрастие), и это притом, что все банки наглухо закупорены. Распихав бесполезные банки по сторонам, носом и лапками Гомер выкатывает искомую банку на кухонную стойку: «мне эту, пожалуйста!»
Если разобраться, то в моем праведном возмущении и заверениях в том, что за Гомера можно не волноваться, во всяком случае, не более, чем за Скарлетт и Вашти, имелась определенная доля правды. А заключалась она в том, что Гомер был не такой, как все, и я, конечно же, переживала за него куда больше, чем хотелось бы в этом признаваться.
Но все мои страхи были только моими, сам же Гомер их не разделял. В свое время нам пророчили, что слепота неминуемо проявится известной неловкостью в движениях и большей, чем обычно, зависимостью от внешних факторов. Как бы не так! Все оказалось с точностью до наоборот. Поскольку Гомер в упор не видел подстерегающих его на каждом шагу опасностей, он пребывал в блаженном неведении об их существовании. Какая разница — вскарабкаться на диван высотой в общепринятые три фута или на шторы на высоту девять футов, если тебе все равно не понять, как высоко ты, собственно, забрался? И уж тем более нет никакой разницы, откуда прыгать, поскольку и в том, и в другом случае ты приземляешься в неизвестность, единственным верным ориентиром в которой служит слепая вера в то, что ты куда-нибудь да приземлишься.
В комиксах со слепым супергероем по прихоти автора он вновь обретает зрение. И тогда, даром что все его сверхспособности остались при нем, он вдруг становится совершенно беспомощным: он просто боится повторить те трюки, которые совершал не задумываясь, пока был слепым. «Вы что, с ума сошли? — как бы спрашивает он у читателя. — Отсюда я прыгать не собираюсь! Я же не слепой и вижу, как здесь высоко!»