— Нет, но я уверена, что это она.
— Если раньше такого за ней не водилось, откуда тебе это знать?
— Кому и знать-то, как не маме, — сухо отрезала я.
Я исходила от противного. Я догадывалась, отчего Джордж подумал на Скарлетт — Скарлетт, как я уже упоминала, страдала от навязчивой мнительности, проистекающей от общей скрытности и недружелюбия, по каковой причине и впрямь, казалось бы, была способна обметить весь дом — просто из вредности.
Однако как бы свысока Скарлетт ни взирала на людей, а к своему ящику она относилась с придирчивостью санитарного инспектора. Уровень загрязнения никогда не должен был опускаться ниже приемлемого, допускались к использованию лишь отдельные марки наполнителей для кошачьих туалетов, и, помимо того, в ответственные моменты она неизменно требовала освободить ее личное пространство. Вот почему даже представить себе, чтобы Скарлетт опустилась до такой плебейской манеры, как взять да помочиться в сторонке, не привлекая внимания, как какая-нибудь драная кошка бродячего сословия, было невозможно.
Что до Гомера, то делать что-то назло было и вовсе не в его духе — он и знать не знал, что такое «назло».
Оставалась Вашти, и стоило мне призадуматься, как я не могла не признать справедливость своих подозрений. Когда я подобрала ее, она бедствовала больше остальных. Гомер и Скарлетт, прежде чем попасть ко мне, провели несколько дней в ветеринарной клинике, где перед тем, как отдать их в семью, их лечили, за ними присматривали и их прилично кормили. А вот Вашти подобрала коллега моей мамы (они вместе учительствовали в начальной школе) и заперла кошечку в будке для хранения садовых инструментов, чтобы та не убежала. Мама поспешила позвонить мне: это было первое — и единственное! — что пришло ей в голову.
В обеденный перерыв я примчалась в школу, не преминув по дороге заскочить в зоомагазин за корзиной для перевозки кошек и сухой молочной смесью, которой обычно кормят младенцев, и перевезла Вашти к себе в офис. Впервые увидев ее, я была искренне уверена, что ее розовый носик вовсе не розовый, а черный, так густо он был измазан грязью. В проплешинах виднелась голая кожа, туго обтягивавшая выпирающие кости, а ушки, изъеденные клещами, опухли и кровоточили. Оставшиеся полдня Вашти провела у меня на коленях — я согревала ее и каждые полчаса кормила молочной смесью через пипетку, пока ближе к вечеру у меня не появилась минутка, чтобы свозить ее к ветеринару. Наутро я вновь забрала ее домой.
В отличие от Скарлетт и Гомера, которые попали ко мне через вторые, а то и третьи руки, именно меня Вашти считала своей спасительницей и неизменно смотрела на меня с ничем не замутненным, если так можно выразиться, обожанием. Мне и в голову не приходило, что для нее пребывание в доме у Джорджа — ее, можно сказать, родном доме! — может быть сопряжено с какими-либо неудобствами, поскольку Джордж, как-никак, приходился ей папой так же, как мамой приходилась я. Мы взяли Вашти к себе еще тогда, но после всех моих визитов, когда я уезжала, а ее оставляла у Джорджа, что-то, наверное, щелкнуло у нее в голове, и она решила, что ее попросту вернули обратно.
Мне кажется, так она посылала мне сообщение. А смысл его был таков: без мамы я здесь жить не хочу!
Мои подозрения подтвердились на следующий день, когда Джордж позвонил мне, чтобы сказать, что поймал Вашти с поличным, когда она делала свое «грязное дело» на кухонную плиту. Я поняла это так: не добившись того, чтобы быть услышанной с первого раза (или сколько их там уже было), она пошла на экстренные меры. Я представила себе эту картину и даже восхитилась Вашти: запрыгнуть на кухонную плиту, когда за всю свою жизнь ты не прыгал и в половину такой высоты — это надо суметь!
— Мне очень жаль, — виновато сказал Джордж, — но ты должна ее забрать.
— Я заберу всех — сегодня же вечером, — ответила я.
«Погрузить» котов в корзинки для перевозки обычно бывало непросто, но на этот раз Вашти сама запрыгнула туда с таким проворством, словно забиралась мне на колени. Последним я упрятала внутрь Гомера — он не мог видеть корзинки и поэтому не спрятался сразу, как только я их внесла. Последние минуты перед отъездом он провел все так же, балуясь с приятелями Джорджа, основателями и почетными членами фан-клуба «El Mocho!», которые пришли попрощаться с ним. Каждый из них держал в пальцах по кусочку тунца (Джордж не удержался и уступил Гомеровой слабости), заставляя котенка прыгать и брать лакомство из рук. «Salto, Mochito» (прыгай), — по очереди подбадривали они его, а когда я прятала Гомера в корзинку, едва не всплакнули.
— Забирай всех, оставь нам El Mocho!