Даже когда я была вне себя от злости, я отдавала себе отчет в том, что Гомер подчас и сам не ведает, что творит: ну разве я могу любить его меньше лишь за то, что он не разбирается в антиквариате? Не мог же он, в самом деле, забравшись на полку, где еще не бывал, ожидать, что та уже чем-то занята и что это «что-то» только и ждет случая, чтобы упасть и разбиться. В отличие от моих кошечек, которые, скучая, могли часами сидеть у окна, глядя на проплывающие мимо картинки, Гомер был вынужден развлекать себя сам: «мебельный альпинизм» или пересыпание сухого корма в миску с водой, чтобы послушать «бульки» — чем не развлечение? Могла ли я после этого таить на него обиду?
Я никогда не орала на него, но иногда, когда он в порыве радости от того, что я уже дома, запрыгивал на меня, едва не сбивая с ног, я могла сбросить его на пол, и довольно резко.
— Ну почему, почему обязательно нужно носиться сломя голову?! — спрашивала я сквозь слезы, которые выступали у меня на глазах, как это ни смешно, от отчаянного бессилия.
Не догадываясь о причине моих слез, но чувствуя их по дрогнувшему голосу, Гомер, тем не менее, понимал, что мне, должно быть, грустно, причем — из-за него. Он виновато склонял голову, подкрадывался ко мне и, теребя лапкой за ногу, беспокойно мяукал несколько раз подряд. Единственное, от чего у него падало настроение, это когда он понимал, что я огорчена, и огорчена из-за него.
Видя, в какой он печали, я начинала чувствовать себя настоящим чудовищем. Не проходило и минуты, как я уже раскаивалась в своей несдержанности и нагибалась к нему — почесать шейку и за ушком. Стоило мне прикоснуться к нему, как Гомер тут же залазил ко мне на колени, довольно урча и тычась носом, куда придется, показывая, как он рад, что мы снова друзья.
— Что, нелегко быть родителем, да? — спросила меня мать с некой долей здорового ехидства, застав нас за примирением.
— Да уж, — вздохнула я, поднимая на нее глаза. — Видно, и я доставляла вам немало хлопот?
— Бывало. Но ты исправилась, — улыбнулась мама.
К тому времени мои родители уже души не чаяли в Гомере. Не раз и не два я слышала, как мой отец по телефону хвастался друзьям и коллегам последними подвигами Гомера.
— И заметьте, — добавлял он всенепременно в конце каждой такой истории, — все это при том, что он слеп!
Отец говорил с такой убежденностью, словно человек на том конце провода не только слыхом не слыхивал, но и вообразить не мог, что есть на свете такое чудо, как слепой кот, который может выполнять команду «апорт» или отыскивать закрытую в шкафчике закупоренную банку с тунцом.
Что до моей мамы, то она любила сравнивать Гомера с питомцами своих друзей.
— Слушай, а он куда сообразительней, чем кот Сьюзан, — кивала она головой в ту сторону, где, должно быть, проживала эта самая «котолюбивая» Сьюзан. — У нее вроде бы и кот, но кот, да не тот!
— Мы с отцом тут подумали, что если с тобой что-нибудь случится и ты больше не сможешь присматривать за своими кошками, то, может, мы возьмем на себя заботу о Гомере, — как-то за воскресным завтраком ни с того ни с сего заявила мне мама.
Я озадаченно нахмурилась:
— Что со мной может случиться?
— Ну, не знаю, — ответила мама, намазывая хлеб маслом. — Я просто говорю, что если, не дай Бог, что-нибудь произойдет…
— Произойдет что? — повторила я, пытаясь представить себе несчастье, которое, по мнению мамы, может на меня обрушиться.
Но, может быть, она имела в виду другое: слишком много мороки у меня с этим Гомером. И на свой, родительский манер они хотели избавить меня от непосильной, как они думали, ноши, которая лежала на моих плечах, и открывали мне благородный путь к отступлению. В детстве они могли на меня накричать или гаркнуть по непонятной для меня причине. Но теперь мне кажется, это происходило потому, что порой мы негодуем на того, кому на самом деле желаем только счастья, и наше негодование прямо пропорционально нашим усилиям, направленным на то, чтобы сделать этого человека счастливым. Дальше может идти лишь опустошенность, когда все усилия были напрасны, и вместо того, чтобы сделать кого-то счастливым, вы теряете его навсегда.
Гомер и Кейси сидели рядком у обеденного стола, оба — само внимание. Напустив на себя безразличный вид, чтобы никто не заподозрил их в попрошайничестве, они, тем не менее, не теряли надежды на то, что со стола им что-нибудь да перепадет.
Были минуты, когда я в сердцах могла обозвать Гомера «несчастьем, свалившимся на мою голову», но в глубине души я всегда знала, что он — нежданный подарок судьбы. Ведь что такое несчастье? Это то, чего, если бы ты мог вернуть все назад, обязательно постарался бы избежать. А нежданный подарок — ты даже представить себе не можешь, что это такое и насколько он нужен тебе, пока он сам к тебе не придет.