— Он слепой, — коротко отвечала я.
— Ах ты, бедняжка!
Гомер, понимая, что это сочувствие адресовано ему, вырывался у меня из рук и залазил к ним на колени. Очень часто он при этом тащил за собой своего любимого плюшевого червяка (обнаружив которого в одной из коробок, кот пришел в неописуемый восторг), надеясь вовлечь одного из этих незнакомцев в свою любимую игру.
Тот день, когда мне удалось выкроить из своего жалованья сумму, достаточную для покупки стереосистемы, стал воистину эпохальным, а человек, который ее доставил и установил, определил жизнь Гомера на долгие годы вперед. До сих пор Гомеру почти не доводилось слышать музыку. Как только мои диски были извлечены из коробок и первый из них был вставлен в мой новый музыкальный центр, перед Гомером открылись необозримые аудиогоризонты. Я поняла, что музыка оказывает колоссальное воздействие на настроение моего котика. Любая быстрая мелодия с четким ритмом — например, рóковая или клубная танцевальная музыка — доводила его до экстаза. Знаменитая песня Хоула привела Гомера в состояние, которое и описать невозможно. Он носился по гостиной, запрыгивал на диван и соскакивал оттуда, как сумасшедший. Бросался на верхушку своей шестифутовой кошачьей пирамиды, издавая при этом то ли утробный вой, то ли урчание, как будто энергия переполняла его маленькое тело и он страдал, не в силах выплеснуть ее.
Однако когда я в первый раз включила Бранденбургский концерт, Гомер вдруг уснул прямо на бегу, забыв о бумажном шарике, за которым гнался. Это произошло так быстро, как будто ему вдруг выстрелили в шею зарядом транквилизатора. В тот день ко мне зашел мой друг Феликс.
— Похоже, Гомер не разделяет твоих музыкальных пристрастий.
Я на это только пожала плечами:
— О вкусах не спорят.
Не такое это было создание, мой котик Гомер, чтобы столь живо реагировать только на те звуки, которые он слышит вокруг себя. Не менее интересны для него были и те звуки, которые он сам производил. Для него важно было чувствовать, что мы — он и я — находимся в процессе постоянного общения друг с другом, и он никогда не ограничивался — как две мои кошки — молчаливыми жестами или позами. Скарлетт, например, имела привычку усесться перед своим ящиком и не сходить с места, когда ей казалось, что туалет пора почистить, а Вашти, проголодавшись, начинала исполнять какой-то странный ритуальный танец вокруг своей миски.
Гомер — который, конечно, не догадывался, что он видим вообще и для меня в частности — игнорировал столь несовершенные методы самовыражения. Напротив, уже к трехлетнему возрасту он успел овладеть широким диапазоном звуков, которые своей интонационной сложностью и разнообразием оттенков приближались к человеческим.
Мой кот все еще пребывал в убеждении, что, коль скоро он не издает никаких звуков, значит, я его не вижу. И ни на минуту не оставлял попыток прямо у меня под носом провернуть что-нибудь эдакое, чего делать не следовало. Раньше, когда Гомер был еще котенком, в ответ на команду «нельзя!» он изображал полнейшее недоумение. Откуда она всегда знает, что я делаю? Теперь же он спорил со мной, издавая громкое, писклявое «мие-ее-ее», которое, как мне казалось, означало: «Е-п-р-с-т, мам, да брось ты, ей-богу!»
У него было особое «мяу», которое означало: «Где моя игрушка? Не могу найти мою игрушку», а было еще другое «мяу», чуть длиннее, которое означало: «Ура, я нашел свою игрушку, теперь поиграй со мной!» А еще был низкий, утробный, протяжный крик, который обычно раздавался, когда я была чем-то полностью поглощена — например, каким-нибудь фильмом — и часа два подряд игнорировала Гомера. Этот крик явно означал «Мне ску-у-у-у-у-чно!» И прекратить этот вой можно было, только предложив ему какую-нибудь игрушку в виде компенсации.
Еще у Гомера были короткие радостные мяуканья вполголоса, которыми он приветствовал меня, когда я входила в дверь: «Привет, наконец-то ты пришла!» А глухое жалобное «мяу» в конце фразы, словно вопросительный знак в конце предложения, означало, что Гомер уснул и не видел, как я вышла из комнаты, а потом проснулся и хочет знать, куда я делась. Пронзительное настойчивое «мяу», которое раздавалось не часто, отзывалось холодком у меня внутри, потому что означало, что Гомер застрял где-то или на верхушке чего-то и не знает, как ему выбраться оттуда. «Где ты, Гомер, мой медвежонок?» — звала я тогда, пытаясь отыскать его по голосу. Если мне доводилось поговорить по телефону дольше обычного, неизменно раздавалось настойчивое, атональное «р-мяу, р-мяу, р-мяу», которое неизбежно заставляло меня отвлечься от разговора. Словно маленький ребенок заводил свое бесконечное: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!..», покуда я, закрыв трубку ладонью, не отзывалась с досадой: «Гомер, ты что, не видишь, что я разговариваю?»