Вот так. Почти все, пообщавшись с Гомером некоторое время, забывали, что он слепой. И со мной такое тоже случалось.
Одним из удовольствий, которые я теперь могла себе позволить, была подписка на газету — я впервые в жизни выписала газету на собственное имя. Неспешное перелистывание газетных страниц за завтраком превратилось в неотъемлемый и очень важный элемент моего утреннего ритуала. Очень скоро доставка газеты и для Гомера стала важным пунктом распорядка дня. Дело было вовсе не в том, что он вдруг испытал жгучий интерес к событиям, происходящим в мире. А в том, что эти добрые люди, сотрудники типографии, где печаталась газета, считали своим долгом каждое утро, минута в минуту, доставлять ее к моему порогу свернутой в трубочку и стянутой резинкой.
Эти резинки Гомера раньше никогда не интересовали, хотя кошки их обычно любят. Они, как правило, не могут выдумать ничего лучше, как глотать их — привычка опасная, а иногда и фатальная. Если мне случалось потерять такое резиновое колечко и оно попадало к Скарлетт или Вашти, они обычно весело играли с ним и грызли его, пока я не увижу и не заберу. Гомер в таких случаях всегда сидел, навострив уши, пытаясь понять, чем, собственно, эта игра так интересна. «Нет, ребята, я просто не понимаю. В чем здесь фишка?»
Но потом Гомер обнаружил, что резинка, если туго натянуть ее на скатанную в рулон газету, а потом дернуть коготком, издает звук!
Это открытие, как и множество великих открытий, было сделано случайно. Однажды утром я положила свою газету, перехваченную резинкой, на кофейный столик, а сама вышла на кухню, чтобы взять сок и тосты. Тем временем Гомер запрыгнул на столик, чтобы изучить обстановку. Из кухни я услышала: брынь! Затем последовала пауза, а потом снова: брынь! Вторая пауза была короче первой, а потом прозвучало: брынь-бррррынь-брынь, брынь. Я вышла из кухни и обнаружила, что Гомер с величайшим любопытством склоняет голову то влево, то вправо и в состоянии глубочайшего транса сидит над все еще вибрирующей резинкой, как, видимо, и просидел с того момента, как прозвучал первый звук. Он снова дернул резинку коготком, заставив ее завибрировать, а потом прижал лапкой. Обнаружив, что при этом и звук, и вибрация прекращаются, он дернул ее вновь.
— Прости, котик, — сказала я, хотя мне ужасно не хотелось ему мешать.
Ему было так хорошо! Но я не собиралась отказываться от удовольствия пошелестеть своей утренней газетой — и уж конечно, не собиралась отдавать резинку во владение Гомеру. Я развернула газету, а резинку бросила в мусорное ведро. «Вот так!» — подумала я.
Как и все кошки, Гомер был пленником своих привычек. А будучи слепым, он зависел от привычек даже больше, чем другие его сородичи. Например, он всегда укладывался, свернувшись калачиком, по левую сторону от меня. А может быть, он понятия не имел, что у меня есть правая сторона, столь глубоко укоренилась в нем привычка сидеть слева. Если же я усаживалась на диван так, что свободное место оставалось только справа от меня, Гомер начинал бродить вокруг в замешательстве, нервно мяукая, пока я не подвинусь.
Когда я установила на кофейном столике набор пузатых деревянных подсвечников, Гомеру потребовалось несколько недель, чтобы научиться обходить их. И не потому, что он медленно соображал — обстановку всей квартиры он изучил меньше чем за час. А потому, что единожды запомнив точное количество шагов направо и налево от одного конца столика до другого — как запомнил расположение всех неподвижных предметов, стен и порогов, — он уже не мог отвлечься от усвоенной процедуры. Когда я попыталась заменить его любимого плюшевого червячка — на котором всего-то и осталось несколько ворсинок — точно таким же новым, Гомер лишь потянул носом, отшвырнул игрушку прочь и с отвращением отошел в сторону. Он каждую ночь спал в моей постели в одном и том же месте и каждое утро просыпался со мной. Скарлетт и Вашти тоже любили взгромоздиться на мою кровать. Но позже, глубокой ночью, они удалялись, чтобы носиться по квартире друг за другом. Гомер же приучил себя спать ровно столько, сколько я, и оставаться в постели, пока я не встану.
Ожидание в предрассветной мгле звука, с которым газета шлепнется на пол у входной двери, мгновенно стало его новой привычкой. Счастье, которое принесла ему возможность создавать собственную музыку, было столь велико, что вытеснило старую, трехлетнюю привычку спать столько же, сколько и я. Как ни пыталась я отучить и отлучить его от газеты и резинки, как ни старалась отвлечь, развлечь и как ни умоляла его, каждое утро, ровно в пять тридцать, как штык, Гомер уже сидел у входной двери, прижавшись носом к щели под ней. А как только газета шлепалась на пол, он немедленно начинал скрести дверь и бешено мяукать («Газета пришла! Мама, скорей! Газета пришла!»), покуда я не выкатывалась из кровати лишь для того, чтоб забрать газету, бросить ее у Гомера перед носом и снова залезть под одеяло. Наградой за этот акт милосердия с моей стороны неизменно был целый час музыки в его исполнении: Брынь! Брынь! Брынь! Брынь-брынь! Брынь-брынь! Брынь!