Мне вдруг вспомнился эпизод из романа «По ком звонит колокол». В очередной стычке с фашистами в испанскую гражданскую войну группа оборванных крестьян понесла тяжелые потери. Среди павших в бою был и конь пожилого крестьянина. Крестьянин опустился перед мертвым конем на колени и прошептал ему прямо на ухо: «Eras mucho caballo», что Хемингуэй перевел как «Ты был конь что надо».
Эта строка задела меня за живое, едва я прочитала ее в первый раз: такая короткая фраза — и так много в ней смысла! Крестьянин хотел сказать, что его конь был всем коням конь, конь, который сражался, как мужчина, и погиб, как герой. В своей доблести он был равен табуну коней, он был конем настолько, что одно-единственное лошадиное тело едва вмещало то, что значило быть конем.
В эту минуту Гомер, сидящий на задних лапках и склонивший голову Гомер показался мне еще меньше, чем обычно, тем более что шерстка его разгладилась и улеглась.
«Какой он маленький, — вдруг подумала я. — Совсем-совсем малыш!»
И, опустившись перед ним на колени, я принялась почесывать у него за ушком.
— О Гомер, — позвала я, и мой голос оборвался. — Прости, что накричала на тебя. Прости меня, малыш!
В ответ он мягко замурлыкал.
Тут-то и послышался резкий шум у двери и оклик, который каких-нибудь пять минут тому назад пришелся бы очень кстати: «Полиция!»
— Со мной все в порядке! — отозвалась я. — Сейчас, уже иду!
Я вновь подхватила Гомера на руки. Ластиться и сидеть на руках он, конечно, любил, но терпеть не мог, когда ни с того ни с сего, не спросясь, его подхватывали с пола — в таких случаях он брыкался и вырывался что было сил, лишь бы вновь ощутить под ногами землю. На сей раз, однако, он и ухом не повел. Я зарылась лицом в мягкую шерстку у него на загривке.
— Eres mucho gato, Гомер, — шепнула я. — Всем котам кот. Ты кот что надо.
И бережно опустила его обратно на пол.
Глава 15
Мой Гомер и я сама
Только что здесь ты сидел стариком в неопрятных лохмотьях,
Нынче ж похож на богов, владеющих небом широким!
Луч света летит со скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду, но, когда попадает в хрусталик глаза, скорость его движения замедляется примерно на две третьих. Не будь этого, мы обладали бы только частичной способностью к зрению, различая лишь свет и тьму. Именно это торможение позволяет нашему мозгу обрабатывать полученную информацию и транслировать то, что открывает свет. Но мозг наш идет еще дальше: благодаря логике он сглаживает искривления и заполняет случайные пробелы, которые появляются в поле нашего зрения. Вот почему, например, предмет, который движется слишком быстро, видится нам расплывчатым пятном. На самом-то деле этот предмет никакое не пятно; эти расплывчатые очертания — всего лишь способ, с помощью которого наш мозг создает порядок там, где в противном случае возникла бы неразбериха.
Главное тут, думаю, в следующем: то, что, как нам кажется, мы видим, не есть в точности то, чем оно является в объективной действительности, существующей вне наших голов. Или, если выразиться проще, вещи не всегда есть то, чем они представляются.
После ночного происшествия я бродила в каком-то пришибленном состоянии. («Я могла умереть, — без конца талдычила я. — Меня могли изнасиловать и зверски убить! Я могла умереть!») Все представлялось ненормальным. Музыка казалась какофонией; солнечный свет раздражал чрезмерной яркостью, царапал, словно наждаком. А от жути, которая таилась в тишине и темноте, у меня перехватывало горло. Привычные вещи действовали на нервы, притворяясь обыкновенными, в то время как, само собой, ничто нельзя считать тем, чем оно кажется. Мой дом не был надежной гаванью, как это пристало дому, и под поверхностью скрывались неведомые ужасы.
К своему обычному бодрому состоянию Гомер вернулся намного раньше меня. Уже к утру — когда появился красный глаз солнца, красный, как мои глаза (я больше не ложилась, ожидая дачи показаний), — его отношение к происшествию было вроде: «Странный инцидент, верно? Давай поиграем в “Апорт!”». Словно поразительное внезапное превращение его в свирепого заступника было всего лишь обманом зрения. Неожиданно для себя я принялась звонить всем знакомым и рассказывать им, что совершил Гомер. Причем звонила я не столько затем, чтобы прихвастнуть (хотя хвастовства, ясное дело, в данном случае, конечно же, не избежать), сколько потому, что чувствовала необходимость закрепить в памяти то, что удержать в ней было трудно, учитывая довольное спокойствие Гомера всего лишь через каких-то пять часов.