Большинство из тех, кто держит дома животных, рано или поздно приходят к мысли, что мы знаем о них все; что почти наверняка сможем предсказать, что наши любимцы станут делать и как будут реагировать в той или иной ситуации. Мой отец превосходно выгуливал некоторых из наших собак без поводка, объясняя это тем, что «Типпи обязательно остановится, если я скажу ей “Фу!”» или что «Пенни всегда выполняет команду “Рядом!”».
Но мой отец, который понимал животных лучше всех, говорил, что домашний любимец — это прежде всего животное, а когда имеешь дело с животными, то тут — как и с людьми — всегда есть место такому, что предсказать нельзя.
Прежде мне казалось, что я знаю Гомера, точно так же, как отец знал наших собак. Если Гомер крутился возле пустой жестяной банки из-под тунца — обнюхивая ее, переворачивая вверх дном, роясь внутри банки с разочарованным видом, — я бы пояснила наблюдателю: «Он не понимает, как оно может так сильно пахнуть тунцом и не быть тунцом». Каждую ночь Гомер спал со мной, засыпая тогда же, когда и я, и спал ровно столько же, сколько и я — но это еще не все. Когда я ела, Гомер бежал к своей миске. Когда я была в особенно хорошем настроении, Гомер уморительно носился по квартире, а его кувырки и прыжки были физическим проявлением того, что чувствовала я. Когда же мне было грустно, то Гомер сворачивался плотным клубочком у меня на коленях, и вывести его из уныния не могли ни любимая игрушка, ни новая банка с тунцом. А когда я переходила из комнаты в комнату, Гомер мог шествовать передо мной, мог бежать вприпрыжку сзади или сновать между ногами. Но ритм наших шагов настолько идеально согласовывался, что ни один из нас ни разу не сбился с шагу, не споткнулся, не зацепил другого. Я могла зайти в темный коридор, когда у моих ног метался Гомер, но и тогда, когда я не могла его видеть, я ни разу не споткнулась об него.
Однако Гомер был так же очевидно способен на поступки — смелые, необычные, героические поступки, — чего никто из нас не смог предвидеть, когда я впервые взяла его, беспомощного слепого котенка, и чего я не могла предвидеть даже сейчас, после того как он прожил у меня три года. Я им гордилась. И как же я могла не гордиться им? Я всегда настаивала на том, что Гомер такой же обычный кот, как и любой другой. Но это было совсем другое. Чтобы считать его героем, а не слепым или даже обычным, требовалось некоторое переосмысление.
Моя замужняя подруга в канун моей свадьбы годы спустя говорила мне: «Никогда не забывай — каждую ночь ты все еще ложишься спать с чужим человеком». Хотя к тому моменту мне это было уже известно. Это было вторым важным уроком о взрослых отношениях, который преподал мне Гомер.
Того человека, который влез в мою квартиру, так и не поймали, хотя полиция возбудила уголовное дело и я ходила в Департамент полиции Майами-бич, чтобы посмотреть там большущий альбом фотографий оперативного отдела. На паре снимков я видела лица, которые смахивали на физиономию моего ночного грабителя, но я побоялась указать на кого-либо из них. Всякий раз, когда я вспоминаю ту ночь, единственное, что я мысленно вижу — это Гомер. И потому не было никакой вероятности, что в суде под присягой я смогу о ком-то, на кого я бы указала в альбоме фотографий преступников или во время следственного опознания, заявить, что именно этот человек и был в моей квартире той ночью.
Все же прошли недели, прежде чем я смогла спокойно спать. Но если страх и оскорбленные чувства меня не покидали, то у Гомера они, очевидно, улетучились за ночь. В те длинные, бессонные ночи, когда при каждом малейшем звуке мои глаза открывались, Гомер спал рядом со мной безмятежно, словно младенец.
Прежде я представляла себя одной из тех, кто откроет перед Гомером мир. Я стану его глазами, я буду той, кто поможет ему справиться со страхами во тьме. Но Гомеру было намного комфортнее в темноте, в мире отдельных звуков, чем мне. Признаю, что после того ночного вторжения никто не чувствовал себя в большей безопасности, чем я, зная, что Гомер спит рядом со мной.
И когда я лежала, борясь с бессонницей, мне пришло в голову, что то, что я всегда считала бесстрашием Гомера, при всей его слепоте было, возможно, чем-то противоположным. Гомер ведь прежде знал, что в темноте существуют вещи, которых надо опасаться; он бы не реагировал так агрессивно, если бы не думал, что есть причина для страха. Но что поделаешь с этим страхом? Надо жить дальше, разве не так? В то время как другой кот, возможно, в дальнейшем жил бы, прячась и шипя, вечно предвидя реальные и нереальные опасности, Гомер и в ус не дул, занимаясь своими делами, уверенный на каком-то инстинктивном уровне, что если уж угроза возникнет, то он с ней справится.