Так хирела наша семейка.
Третьего сентября у Наташи был день рождения, ей исполнилось четырнадцать лет, и пришло четырнадцать её друзей. Даже у меня не бывало больше двенадцати. Пока они пожирали все мамины запасы на зиму, я смотрела на них. Беленький Степа показался мне тем самым человеком, кто прятал от меня Наташу три дня. Я его люто невзлюбила. Оказалось, напрасно. Опасность подстерегала совершенно с иной стороны.
Я уже заикалась про Оксану, подружку Наташи. Девочку из многодетной неполной семьи. Эта Всемирная Конференция по культуре Урала и Сибири (прибавилось) неумолимо приближалась. Все местные газеты раз в неделю давали мой (Борисихина) отчет о её подготовке. Нам также приходилось отчитываться по местному телевидению. Не могу не вспомнить в то время самую симпатичную зав.отдела культуры из «Вечернего Екатеринбурга» Екатерину Шакшину, она была отличный редактор. Всех других вспоминаю с омерзением. Особенно телевизионщиков. Юрий Сергеевич там особенно распускал хвост. Он и перед камерой умудрялся накручивать свой вихор, а я ему за камерой рожи корчила, мол, всё в порядке, выглядите молодцом.
То ли дело Юрий Васильевич Липатников, другой мой учитель, зав.отдела науки и техники журнала «Уральский следопыт» до самой смерти, которого убили как раз в тот момент, когда я пилила с Шульцем на «Фольксвагене» через Татры! Однажды он тоже выступал по TV и я была с ним. Когда режиссер крикнул ему из своей будки по микрофону на всю студию – не мог бы он снять свой пиджак – он распахнул его две полы, обнажив полуистлевшую от ветхости подкладку, и громовым голосом поинтересовался:
– А чем Вам не нравится мой пиджак?!
Юрий Липатников был революционер. Но он очень любил моё творчество. Он называл его «плетением кружев». Он говорил, что оно белоснежно. То есть он был в душе поэт. А Борисихина называл демагогом. Говорил, что испортит мой слог. За все семь лет работы в «Следопыте» я так и не смогла их помирить. Меня и взял-то Станислав Мешавкин на работу только потому, что Борисихин в полярную экспедицию газеты «Советская Россия» на год ушел, а Липатников, читая его еженедельные репортажи, ругался: «лжец, прохвост, авантюрист, предатель». Но стоило Борисихину вернуться и пополоскать мне мозги два месяца, как я готова была за него глотку перегрызть любому, даже Липатникову. Липатников стал более сдержан на язык, хотя от этого его язык не потерял ядовитости, поговаривали, будто дело вовсе не в идейном разногласии, а в женщине. Но так кто это поговаривал?! Наша машинистка Лидочка, да и то, когда выпьет лишнюю рюмку.
Мы часто вспоминали с Юрием Сергеевичем «следопытские» годы, особенно в сауне. Он пил чай чашками из самовара, а я с его партнерами пиво, а то и водочку. Партнеры становились всё более и более молодыми, Юрий Сергеевич всё больше толстел, а я худела. Под эгидой ЮНЕСКО с помощью самых молодых партнеров учителю удалось наладить продажу датского мороженого по всему центру. Юрий Сергеевич всё больше погружался в пучину бизнеса, терпеливо объясняя мне, что деньги это не цель, это средство помочь той же гибнущей культуре Урала и Сибири, а сам набивал и набивал карманы пролетарскими трешницами, покупал кожаные диваны, накрученные музыкальные центры, видео, кино, и когда однажды мы заглянули в «Уральский следопыт», вел себя там по-барски, а Нине Широковой подарил коробку английского чая.
– Вы бы ей ещё крапивы нарвали, – сказала я, когда мы возвращались домой. Борисихин жил в Чкаловском районе, на Титова, и подвозил меня в машине с личным шофером до Титова. Там автобусом до Елизавета было от силы минут двадцать, если не было пробки на железнодорожном переезде, но, когда он бывал в хорошем расположении духа, шофер получал указание довести меня до дому, что занимало семь минут. Тут у него настроение, очевидно, испортилось, и он сказал:
– Молода ты еще, Ирина, осуждать людей. А и в старости не советую. Лучше осуждать себя, а не других. Вот я, например, самый грешный человек на земле.
– Это точно, – двусмысленно ответила я.
Любимый мой, миленький, витиеватый, мой безгрешный учитель! Как он меня терпел?! Как приказал мне одиннадцатого сентября одиннадцатого года явиться к нему на погребение, где бы я в тот день не находилась. Боже мой, до одиннадцатого года осталось всего каких-то семь лет, а у меня ещё ничего не готово!