– Ещё бы. Наши люди никогда особо царскую власть не жаловали. Они же беглые.
– Как ты сказала? – переклинило Д.
– Беглые. Это сибиряки – ссыльные. А мы – беглые. Мы бежали от власти, даже и в леса, и в горы, лишь бы жить по-своему!
Д. очень смеялся. Он как-то так далеко свою родословную не прослеживал. Он был, как и Страхов, ставленником из Москвы.
Еще два месяца я хайдакалась с регистрацией учредительных документов. Доходило до смешного. Мы вдвоем с Д., рисовали круглую печать Движения, какой она должна быть. И я бегала её заказывать в какую-то фирму. И я бегала в Статистическое Управление, где нас должны были внести в какой-то реестр. Куда я только не бегала. Если бы не Д., я бы чокнулась. Он меня всё время хвалил и подбадривал. Страховская кампания между тем плавно шла к провалу. Симпатии всего уральского населения были на стороне Росселя.
Нет, меня несколько раз брали с собой в свиту по местам скопления электората. Однажды я побывала на офицерском собрании какой-то военной части (вот некоторые скажут, что у меня стилистический прием такой, модный, на всё говорить – какая-то, какой-то, какое-то, глупости, это не прием, это УРАЛ). Мне один офицер потом шепнул, что, кроме меня, на трибуне смотреть было не на кого. Другой раз на текстильном комбинате, где осталась половина работниц и две трети станков вышли из строя. Как орали эти женщины! Так орала, наверное, моя баба-гром, когда выносила зерно в сапогах с тока, придя в хату, чтобы зубами перемолоть его детям во время войны. Третий раз на конференции профсоюзных лидеров. У всех – до единого – масляные глазки. Это было скучно. Страхов всем обещал разобраться с ситуацией и поставить дело на контроль. Люди элементарно хотели получить заработанные деньги. Страхов обещал. Вот, мол, же сделайте правильный выбор, и всё наладится. Все клялись и божились.
Потом, как правило, хозяева подносили хлеб-соль.
Это бывали грандиозные обеды.
Нельзя было сказать по столам, что у людей нет денег. Забывались эти орущие текстильщицы. Прихвостням, типа меня, выносились целые корзины с собой «на дорожку». Потом Страхов якобы сказал телевизионщикам:
– Что это она всё пишет и пишет?!
Это, конечно, не Станислав Федорович Мешавкин, который «своих» не сдавал. Каким-то телевизионщикам, только потому, что у них аппаратура крутая, а у меня лишь блокнот и ручка. Я перестала таскаться за ним. Не стоит он Птоломея. Если только пресс-секретаря Златоуста звали Птоломеем. Это был четырнадцатилетний мальчик, и он записывал за Златоустом каждое слово. Проснется Златоуст, бывало, и скажет «не с той ноги встал», мальчик запишет «не с той ноги встал». «А не испить ли нам чаю?» – спросит Златоуст, а Птоломей знай записывает «не испить ли нам чаю?», так и пишет – не «мне», а «нам». Этого мальчика потом на дыбе противники Златоуста пять раз растянули, а он до самой смерти повторял «Я не знаю ничего из того, о чём вы меня спрашиваете». И я не знаю. Но не стоил Страхов Птолемея.
Зато последнюю бумажку – последнюю! – я подписала в пятницу, накануне выборов, буквально в последний возможный момент. По-моему, Воронин, один из помощников Страхова, поймал меня в кулуарах власти и строго спросил:
– К чему такая спешка? Вы, что же, не верите в нашу победу на выборах?!
– Верю. Но я уже договорилась о встрече, – солгала я.
И не напрасно.
Страхов выборы проиграл.
Не хочу рассказывать, как это отразилось лично на мне.
Люди поглавнее меня заканчивали жизнь самоубийством.
Страхов, как первый в списке Уральского отделения Движения «Наш дом – Россия», после учредительного съезда в Москве – получил утешительный приз – место сенатора в Парламенте. Как был ему Урал чужд, так и остался.
А у нас страсти не утихали ещё полгода.
На работу меня взяло только оппозиционное Росселю местное телевидение (тоже из кармана Москвы кормилось), поскольку продолжало себя считать государственным. Я там вела какую-то непотребную потребительскую программу «Супер-базар», спонсируемую директором Центрального рынка, тоже много чего насмотрелась. Да мэр города вдруг встал в позу и позволил мне на его «кухонном» радио два раза в неделю вести что-то музыкально-развлекательное, без имен.
Я еле сводила концы с концами, мой зять, вот ужас, стал больше меня приносить денег в дом, и тогда-то я, бывало, как выйду из комнаты, где он ест на моем диване и ещё при этом страдает отрыжкой, и уйду на стул в кухне, с заветной тетрадкой, так и пишу там тупо «беда, беда, беда, беда». Беда, когда на тебя рабочая сахарная косточка смотрит свысока. Губернаторы приходят и уходят, а проволоку каждый день тянуть нужно.