– Я всё организую в Ирландии, ты всё организуй в Праге. И когда я буду звонить, не вздумай ныть, что у тебя что-то не получается.
Я и не ною.
Я в ужасе.
Я читаю какую-то Кэтрин Мэнсфилд «…когда ей приходилось жить у таких хозяев, которые за день до того, её, бывало, загоняли, что, ложась спать, она боялась взять с собой коробок спичек, чтобы во сне не наглотаться серных головок»…
ПЯТНАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ
– Ты не поверишь, Ира, есть люди, которые не читали даже Бунина! – говорила мне пани Нона после второго бокала белого вина в русском ресторане «Распутин», куда мы пришли сразу же после службы в церкви, где я приняла причастие.
Я приняла причастие, хотя мы и опоздали к началу службы. Мы опоздали из-за пани Ноны, которая возилась со своим нарядом минут сорок. И пани Нона, шепнув мне «я попробую договориться», ринулась в притвор. Для меня, человека исключительно светского, было неожиданностью, что она действительно договорилась. Пока старый батюшка отправлял дальнейший порядок службы – молодой его гость – отдельно от всех, принял у меня исповедь. Я разрыдалась. А в церкви негде было яблоку упасть. Этой службой начинался годичный церковный круг великих праздников, четырнадцатое сентября. Уму непостижимо.
Непостижимо, как мы сразу после службы оказались в вертепе.
Никого там не было, кроме компании лиц кавказской национальности, поглощающей хаш, да директора ресторана Ильи Лернера, бывшего у них за тамаду, да двух музыкантов – скрипача и тапера, да официанта Сережи.
Мы было покусились заказать суп харчо, но Лернер на мягких лапах подошел к нам и замурлыкал:
– Харчо вы можете покушать у нас хоть каждый день, а хаш мы готовим особо – девочки целую ночь не спали. Сами лаваш пекли. Рекомендую попробовать – это очень-очень специально.
– Да знаю я ваш хаш, – хотелось сказать мне, но я не посмела под испытующими взглядами лиц упомянутой национальности. Они сидели за соседним столиком. Пришлось согласиться. К хашу прямо-таки прилагалась рюмка запотевшей водки. И началось.
– Спасибо, пани Нона, что Вы меня сюда затащили.
– Я и то смотрю – скисла девка, непременно, думаю, ей нужно в «Распутин». Что ты на этом Францисе зациклилась?! Что мы, без францисов не проживем?!
Подошла девушка из кухни, из двух, что не спали целую ночь. А обе, прошу заметить, снимают комнату у пани Ноны.
– Вы, – говорит мне, – очень понравились нашим гостям за соседним столиком, особенно вон тому, солидному Тенгизу, – жест украдкой, – и сейчас специально для Вас прозвучит «Мурка».
– О-о! – сказала я, а что я могла ещё сказать?! Что тут скажешь:
Мы зашли в шикарный ресторан –
(Распутин – вставил тапер)
Там сидела мурка в кожаной тужурке
С нею был ментовский капитан…
Уж не ментовский ли капитан пани Нона, – полез мне бред в голову, – все-таки тридцать восемь лет живет за границей, и каких лет, – мои размышления прервал Лернер:
– Наши кавказские гости, и лично пан Тенгиз посылают вам, милые дамы, бутылку французского вина.
К бутылке прилагалась визитная карточка.
Мы принялись за котлеты по-киевски.
В конце концов, Францис не звонит почти месяц. Налетел, наплел с три короба и исчез. С чего я взяла, что он хочет на мне жениться? Перстень. Да мало ли таких перстней изготовил за целую жизнь его друг? Мой пятый. А сколько их было других, каждых по пять? И все на помолвку. Может быть, Францис всю жизнь женихается. Может быть, у него в каждой стране по невесте есть. Мне нужно делать что-то самой. Самой! Что делать? Глазки Тенгизу строить?!
Какие подлые существа – женщины. Стоит только поймать на себе восхищенный взгляд.
– Пригласи пана Тенгиза потанцевать, – сказала мне пани Нона.
– Извините, пани Нона, но мне нужно в туалет. Меня сейчас вырвет.
А все-таки я танцевала.
Я дотанцевалась до самозабвения.
Просто уже не я двигалась, а нечто во мне, чему я не могу подобрать слова. Может быть, это душа моя танцует, но тогда, видит Бог, какая же у меня душа!
Страшно.
Да ещё пани Нона подзуживала меня. Она носилась вокруг меня вихрем. Она притопывала ногами как дрессированная лошадь. При её возрасте её энергия чудовищна. И ещё она может перепить любого, даже меня. Она напоминает мне мою маму. Кавказцы ушли, на их месте образовался белобородый старик с двумя бритоголовыми, как оказалось, сам хозяин заведения (Распутин?!), мы уже пели в обнимку с тапером «Ты жива еще, моя старушка, жив и я», и тапер просил переписать слова, когда пани Нона сердито сказала: