Он много повидал на своем веку войн, крови и страданий человеческих, повидал достаточно, чтобы знать войну... Но линейный морской бой современного флота... Этот Армагеддон наяву... Там, в море у Шантунга, он почувствовал вдруг нечто поистине мистическое, нереальное и иррациональное... Это было то чувство, что рано или поздно приходит к каждому настоящему моряку: чувство своей полной принадлежности тому стальному колосу, на котором ты вышел в море. Принадлежности такой же, как и у любой заклепки, листа брони или орудийного прицела... Словно и не ты, не те, кто тебя окружают, что-то делают, командуют, стреляют, бросают уголь на колосники есть одушевленные индивидуумы... Нет! Это все одно... И ты, и все люди вокруг, и эти пушки, и весь этот корабль, это все одно целое, одно живое и целеустремленное существо, одна общая душа - российский броненосец "Петропавловск", бьющийся с врагами твоей страны в далеком от Родины морском просторе, бьющийся чтобы победить или умереть за свою Веру и Отечество, "за други своя"...
По прошествии нескольких минут, сжимавшая сердце рука, вдруг отпустила... Воспоминания отхлынули... Василий Васильевич ожил и тихо, даже как-то жалобно попросил: "Ольга Александровна, господа, простите, но это ведь не все, я хочу еще кое-что вам показать..."
Второй зал был так же залом "одной картины". На бронзовой табличке внизу рамы было выгравировано: "Военный совет Тихоокеанского флота"...
Вглядываясь в лица людей, запечатленных на ней, Петрович понял, что история этого полотна началась 14 ноября 1904 года, когда минут через десять после прибытия кавторанга Рейна на созванное Макаровым на флагмане экстренное совещание, в дверь постучал лейтенант Дукельский и задал Макарову вопрос: "Василий Васильевич Верещагин просит пропустить к Вам..."
- Конечно, конечно! - энергично закивал Макаров, - Василий Васильевич!- обратился он к вошедшему, - Прости, пожалуйста, друг мой, тут суматоха такая закручивается, да еще эта беда с каперангом Виреном... Забыл тебя предупредить, что на "Потемкине" собираемся, а не на берегу.
Прошу, господа, если кто не знает, любить и жаловать: Василий Васильевич Верещагин. Мой друг, человек военный и посему, моим решением допущенный к нашим особам, собраниям и кораблям в полном, как говориться, объеме. А поскольку он еще и великий батальный живописец... Великий! Именно так я и говорю, нечего смущаться, Василий Васильевич, то он имеет право рисовать и здесь, и в Артуре и на всем флоте всех и вся, кого или что его светлая голова и гениальная кисть запечатлеть пожелают. Устраивайся где и как тебе удобно, нам ты не помешаешь. Ну-с, а мы продолжим...
Прав, конечно, Степан Осипович! Верещагин потрясающий художник... Как он прочувствовал момент, всю его суть... Вокруг закрытого темно-зеленой бархатной скатертью заваленного картами и бумагами большого овального стола сидят высшие офицеры флота. На лицах каждого именно те эмоции, которые так цепко ухватил Верещагин: кажущаяся отрешенность ушедшего вдруг в себя Чухнина, неприкрытый скепсис Рейценштейна, заинтересованное внимание Небогатова, любопытство Иессена, благородная задумчивость Григоровича... Стоят двое. Опершись руками на спинку кресла и зайдя за него - командующий, перед ним через стол - почти по стойке "смирно" кавторанг Рейн... Макаров весь светится уверенностью и задором, на лице Рейна спокойная, даже, пожалуй, просветленная решимость...
"Блин, а у меня-то почему такая хмурая физиономия, - подумал мельком Петрович, разглядывая образ Руднева, сидевшего по правую руку от Макарова, - А, ну конечно! Это я ведь только что Рейценштейна "отбрил". "Нет опыта", видишь ли... Слишком хорошо запомнил, видать, как сам облажался, выведя ВОК в первый поход. Только всех по себе мерить не стоит. Да, для многих, для подавляющего большинства, мастерство прямо пропорционально количеству повторений. Но ведь исключения только подчеркивают правило, не так ли"?
Часть 4. Купель Шантунга.
Глава 1. Присядем на дорожку.
15 декабря в море из Порт-Артура вышли два отряда крейсеров русского флота. Первыми в ночную темень за тральным караваном выскользнули вспомогательные крейсера "Рион", "Ангара" и "Лена", а в рассветном тумане за ними убежала "летучая четверка" под флагом Грамматчикова. Выход кораблей не остался незамеченным, как агентурной разведкой противника, так и дозорными миноносцами, к счастью для которых с кораблей второго крейсерского отряда их, похоже, не углядели. На самом же деле командиры шеститысячников имели инструкцию до выполнения первой части плана похода, в бой, по возможности, не вступать, хотя грохнуть пару ненавистных "ночных крыс" руки чесались у всех. Но, что поделаешь, ведь на корме всех трех крейсеров типа "Богатырь", прикрытые только тентом от посторонних глаз, ждали своего часа по сорок гальваноударных мин. Их якоря были дооборудованы колесными тележками для удобства постановки с рельсовых направляющих на ходу корабля. И любой малокалиберный снаряд с японского миноносца мог наделать таких дел...
Отправка Макаровым в море семи крейсеров, обладающих максимальной дальностью плавания не сулила ничего хорошего японскому судоходству. Именно поэтому купцам было впервые за войну официально предложено задержаться в портах до особого распоряжения, хотя Того отметил про себя, что этот ход Макарова он предвидел, и не зря недавно сформированный конвой в Чемульпо повел Камимура со своими пятью кораблями. Все девять транспортов были забиты "под завязку" снарядами, патронами, провиантом, зимней формой и инженерным имуществом. Кроме того на судах удалось разместить 2 пехотных полка со средствами усиления. На один из транспортов, 5-ти тысячетонный "Кавакура-Мару", перегрузили сорок пулеметов, доставленных из САСШ на пароходе "Президент", пришедшем в Иокогаму десять дней назад. Туда же поместились и два воздухоплавательных парка, которые так остро требовались генералу Ноги.
В Хиросиме грузился еще один конвой, который Камимуре предстоит провести следом. На его судах размесятся три полка пехоты, полевая артиллерия, боеприпасы и зимнее обмундирование. Откладывать выход каравана так же недопустимо, армия срочно нуждалась в этих грузах. Контрнаступление Великого князя Михаила и его гвардейцев мало было просто остановить. Нужно сделать перешеек непроходимым рубежом для царской гвардии, дабы войска маршала Оямы могли продвигаться в Маньчжурии, не опасаясь удара в спину. Сейчас именно от успеха запланированного им упреждающего удара по войскам Гриппенберга зависит, сможет ли Япония достойно выйти из этой войны. Армия должна реабилитироваться, и флот обязан помочь ей в этом, удержав в своих руках коммуникации между метрополией и Кореей.
Вице-адмирал Камимура не видел поводов сомневаться в том, что он, если что, сумеет эффективно прикрыть конвой от русских крейсеров: вспомогательные просто не рискнут приблизиться, а если сунется 23-х узловая четверка, что ж, ему такой разворот событий будет только в радость. Особенно если попадется "Богатырь" со Стемманом. После Окинавы он ненавидел его чуть ли не больше чем "Варяга". Конечно, если бы пришла телеграмма еще и о выходе Рейценштейна, возник бы повод для серьезного размышления. А если бы снялись с якорей Руднев или Макаров, пришлось бы немедленно отходить домой или на Пусан: тыла в лице броненосцев Того у Камимуры сегодня не было.
Первая эскадра занималась текущими ремонтами и школила влившуюся в экипажи молодежь - ряд ценных специалистов - офицеров и старшин - пришлось отправить в Аргентину для укомплектования новых кораблей. Ох, скорее, скорее бы уж, подошли эти подкрепления из Латинской Америки. Ведь среди них и эльсвикская "Эсмеральда", теперь "Суво" - мощный броненосный крейсер, несущий 2 8-ми и 16 6-тидюймовых орудия, способный догнать и уничтожить любой русский бронепалубник. А для того, чтобы окончательно снять проблему пяти русских быстроходных крейсеров первого ранга, в дополнение к "Кассаги" и его систершипу, закуплены так же чилийские "Бланко Энкалада", "Чакабуко" и аргентинский "Буэнос-Айрес", теперь "Тоне", "Тикума" и "Такасаго" соответственно.