- С вами - не уверен, - отрезал Вадик, которому решительно не нравился сий священнослужитель, - Вам я бы порекомендовал готовиться объясняться с вашим начальством в третьем отделении. По поводу того, что вы, фактически, организовали шествие, под прикрытием которого к царю чуть не приблизились трое убийц. А дальше... Это как они решат.
Раскрыв истинного "работодателя" Гапона, Вадик забил первый гвоздь в крышку гроба его карьеры "вождя народных масс". Закончит эту неприятную процедуру сам Царь. Конечно, с учетом отсутствия кровопролития, рабочие его не прибьют, как сделали в нашей реальности эсеры, но и слушать полицейского провокатора и рядящегося в рясу коммерсанта больше уже не станут...
- Господ выборных - прошу! Его величество примет вас, для беседы о ваших, во многом, справедливых требованиях.
В Малой Зале Зимнего дворца непривычно шкварчали три двухведерных самовара. Не успели выборные разобрать места за поставленными буквой П столами, как к ним на самом деле вышел Государь. На лице самодержца Вадику было заметно отражение бушевавшей внутри бури чувств: ему только что доложили о предотвращенном покушении. Одно дело слышать от Плеве, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что готов убить. И совсем другое - держать в руке браунинг, из которого в тебя могли бы выстрелить через пять минут.
Для собравшихся же депутатов буря чувств на лице Николая и сурово решительное выражение его лица означали несгибаемую решимость принять народную петицию, не смотря на происки врагов народа (Вадик не удержался, и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул, пронесшийся среди почтительно поклонившихся депутатов, был услышан и Николаем. Приободрившись, он вдруг понял, что написанная совместно с Банщиковым и Победоносцевым канва речи вполне соответствует моменту.
- Ну что ж, господа выборные, итак - я здесь. Перед вами. Желаю всем вам здравствовать. Вы вполне справедливо просили, чтобы я с вами встретился, и голос ваш был услышан...
Как и добивался приведший вас отец Гапон, я собирался сначала встретить вас всех перед дворцом. Даже помост уже начали строить. Однако меня отговорили. И я скрепя сердце решил принять вас во дворце, куда, к сожалению, все вместиться не смогли. Отговорили знающие люди, поскольку в большом стечении народа могут оказаться предатели или провокаторы, которые или попытались бы стрелять в царя, или метнуть бомбу...
Почему я говорю предатели? Потому что спровоцировать бойню и беспорядки в столице, обезглавить руководство державой в тот час, когда отечество ведет тяжелую, навязанную ему войну, способны либо предатели, либо прямые агенты внешнего врага. Тем более в момент, когда дела у этого врага стали идти в войне открытой ох как плохо!
Почему бойню? Неужели вы способны вообразить, что гвардейцы оцепления молча взирали бы на покушение? Погибли бы тысячи человек, еще больше осиротели бы и овдовели! Ни в чем не повинных, в абсолютном своем большинстве!
Скажите нам, отец Гапон, вы ЭТОГО желали? Говорите! МЫ вас спрашиваем?
- В-ваше величество, - вскочив со своего места прерывающимся голосом начал Гапон, руки его нервно тряслись, - Бог с Вами! Ни сном, ни духом! Исключительно мука духовная за бедственное положение работного люда вела меня... То-есть нас...
- И о возможных последствиях площадного цареубийства для этого самого люда, паствы вашей, вы, милостивый государь, будучи душеспасителем, не задумывались?
- Но... Нет...
- Или человек, приведший к царю тысячи людей столь... неумен, или я что-то не понимаю в людях. Когда они нам лгут...
А о последствиях для себя, для собственной вашей души вы хоть задумывались! Думали о том, что кровь сотен невинно убиенных падет на вас? Как бы вы стали ее отмаливать? Задумывались вы об этом?
Царь взял паузу... Гапон стоял столбом. В зале воцарилась ватная, абсолютная тишина...
- Нет, любезный. Вы не задумывались... Ни о людях, ни о стране. Вас обуревала гордыня, отец Гапон! Жажда величия и успеха! И злата! Многим вы задурили головы со своими "Собраниями..." Только никому из них не поведали, что цель у вас была куда прозаичнее - лавочки торговые пооткрывать для членов "Собраний" ваших. При заводах и мануфактурах, при районных отделениях, типа рознично-торговой монополии! Чтоб ваша паства только у вас еду и мануфактуру покупала!
Что вдруг смутились? А? Жаль, поздно я все это узнал, не писал бы вам год назад хвалебного отношения. Я ведь тоже поверил сначала, что вы искренне рабочим помогаете...
Общество с последними словами царя насторожено загудело, что заставило Николая даже говорить громче:
- Петицию я тщательно изучил. И с вами, господа выборные мы сейчас ее подробно обсудим, ибо многое, о чем там говорится, я готов принять незамедлительно... - царь жестом попросил спокойствия.
Выборные настороженно затихли.
- А вы... - каким-то вдруг усталым и тихим голосом проговорил император, с брезгливостью глядя на подавленного, "сдувшегося" Гапона, - Уходите отсюда, Георгий Аполлонович. Вы не пастырь, милостивый государь. Вы обманщик. Но не меня вы обманули, а тех кого вели. Уходите...
- Но, Ваше величество! Ведь я же предводите...
- Иди отседа! Ступай, предводитель! Или не слышал - Царь велел! - зашумели с разных сторон, - На убой вел! Ирод окаянный...
- Тогда мы тоже уходим...- за столами возникло движение, и несколько приверженцев из ближнего круга Гапона так же поднялись со своих мест.
- Что ж, господа, если судьба ВАШИХ предложений, коие для вас дороже самой жизни - так ведь в петиции написано - вас, оказывается, вовсе и не интересует, то не смею задерживать. Пропустить и их!
Гапон и его товарищи-телохронители двинулись к дверям. Перед выходом у Гапона хватило такта молча поклониться царю. Гвардейцы охраны расступились и через мгновение двери с глухим стуком сомкнулись за спинами ушедших...
"Николай-то сегодня просто великолепен, вот что значит для разминки посмотреть смерти в глаза, - отметил про себя Вадик, - С карьерой батюшки-политика, похоже, покончено".
Георгия Аполлоновича и иже с ним повязали внизу. При входе в гардеробную. Причем было сделано это столь быстро и профессионально, что никто и пискнуть не успел. Теперь в подвале дворца под надежным конвоем им пришлось дожидаться окончания мероприятия в Малой зале, терзаясь в мрачных догадках о своем будущем. Позволять Гапону начать мутить народ на площади до выхода к нему выборных Вадик не собирался. Как и арестовывать Гапона, на чем поначалу пытался настоять Плеве, однако царь рассудил, что это еще преждевременно...
- Несмотря на то, что вашим походом ко мне пытались воспользоваться те, кто готов любым образом помешать усилению НАШЕЙ России, я готов обсудить с вами, господа выборные, все ваши вопросы.
- Как же теперь то, после этого... Нежто Вы нам верите еще, Ваше величество? - подал из-за стола голос пожилой и весьма прилично одетый рабочий, явно представитель пролетарской аристократии, тех, кто за свою квалификацию и опыт получали рублей 150 - 200 в месяц.
- Те, кому я не верю, этот зал уже покинули. А трое мерзавцев в него, слава Богу, так и не вошли... Вы думаете, господа рабочие, они хотели в меня выстрелить? Нет, они целились не в Николая Второго, они метили во всю Россию. Вместо того, чтобы кропотливо, долго и упорно работать, строя и перестраивая нашу страну для будущего наших детей, они хотят все разом сломать. Зачем?
Вот кому из вас, обычных русских людей, придет в голову сначала сжечь старую хату, а потом уже думать, как и где строить новую? Нет и не может быть простых путей в обустройстве такой обширной страны, как наша. И моя смерть ничего кроме смуты и ответной жестокости бы не породила. Да, я и сам понимаю - в России надо многое менять. Но полностью сносить дом, в котором мы все живем, даже не представляя толком, что именно мы попытаемся построить вместо него... Этого я понять не могу!