Возраст дружбы с Матвеем намного меньше, чем с Леной. На первом курсе, на второй нашей паре по истории, нужно было разделиться по двое для проекта. Я, естественно, нелюдимо сидел и ждал, пока кто-то не подсядет. Все присутствовавшие разбились на пары и мне оной не досталось. Не успел я обрадоваться, как в аудиторию зашёл Матвей, поспешно извинился за опоздание из-за автобуса и, узнав характер занятия, подсел ко мне. Я немного благодарен случаю и износу транспорта автобусного парка №4 за это знакомство. Высокий рост, небольшая худощавость, голубоглазость, светлые волосы и аристократичный профиль — бинго в генетической лотерее. Но черты характера его явно не отвечают внешним данным: робость в общении с людьми, стеснение при публичных высказываниях, потерянность при нахождении в центре внимания. Матвей принадлежит к тем юношам, которые в подростковом возрасте проникаются философией, отводя ей большую часть места в своём сердце, и, повзрослев, уже не могут исправить это. В этом он похож на меня. Правда, это сходство между нами, как и некоторые другие, со своими оговорками. Он превозносит первостепенность человечества, я — мира эйдосов; он видит в уме человека спасение, я — погибель; он боготворит заслуги Римской империи, я — обесцениваю их; он — беден, и это скудно отражается на нём, я — нищий, и это обогащает меня страданием. Все эти оговорки позволяют мне проводить время в университете с ним в приятных спорах, что меня радует, ведь тогда он отбрасывает всё своё природное смущение и озаряется. Несмотря на ум и кругозор, еле-еле учится. Говоря о женщинах, с ними у Матвея с его данными в начале отношений проблем нет. Но со временем все они начинают уставать от его кажущегося безразличия к ним и по-тихонько уходят. Мне сложно винить его в этом, ведь их выдумки о холодности всего лишь следствие его любви к великому и прекрасному, которое он с радостью бы поборол, если бы не думал, что отдаваться женщинам и отдаваться философии — вещи несовместимые. Он грустит неделю-две после каждого такого случая, но выносит из скорби новые аргументы в правильности рационализма, и тогда наши словесные схватки становятся более ожесточёнными.
И вот теперь эти верные разнополярные спутники моей жизни сопровождают ещё и сердца друг друга. Как?
Доехав до остановки, рядом с которой находится вход в учебный корпус, я направился к ответам. Миновав охрану и зайдя в аудиторию на первом этаже, я сразу направился к нашему столу в предпоследнем ряду. Когда я сделал несколько шагов в сторону прохода между рядами, Матвей заметил меня и воскликнул:
— Авэ, Виктор, сидящие на учёбе приветствуют тебя!
По аудитории прокатилась небольшая волна смешков, во время которой я увидел, что Лена, дабы не стать самой яркой её участницой, прикрыла свои накрашенные и улыбающиеся губки тремя пальцами, ногти которых украшал изящный маникюр, и легко нырнула под руку Матвея. Я начал протирать глаза, как будто бы я не выспался, чтобы они не выдали моего двойного удивления. Во-первых, Матвей сотворил хохму на всю группу. Во-вторых, Лена не преминула воспользоваться косметикой и услугами салона красоты. Подойдя ближе, я понял, что всё это время она сидела у него на коленях, что стало третьим откровением для меня. Я знал, что любовь меняет людей, но чтоб настолько?
Я поздоровался с ними, дошёл до своего привычного места слева от Матвея и справа от Лены, и сел ровно в тот момент, когда зашёл преподаватель. Я уже настроился на привычный режим конспектирования, при котором Матвей записывает за мной, а я за Леной, но она нарушила нашу идиллию, пересев с его колен на стул правее. Матвей теперь был в центре нашей троицы, что немного смутило меня.
Так как я приехал к последним парам, то большой перерыв, на котором они бы мне рассказали о их отношениях, был пропущен, а перемены были потрачены на расспросы о моих делах и отсутствии. Из-за этого мой допрос к ним отложился до конца учебного дня. Лена, к сожалению, отчалила от нас на автобусе по делам, поэтому моим ответчиком предстояло выступить Матвею. Я предложил ему взять в честь моего появления шаурму и пройтись до метро. Он охотно согласился, мы взяли по шаурме и двинулись в сторону метро. Я решил разогреть его небольшой дискуссией о схожести поэзии Солона и Лукана. Пока он тщетно пытался обелить очередного римского графомана, я с удовольствием вкушал его речь и амброзию в сырном лаваше. Выждав момент, когда его аргументы начинают повторяться, я остановил его, вытер рот салфеткой и сказал: