Вмешательство Тюдора было ошибкой, и Глостер мгновенно ею воспользовался:
– Жизнь вдалеке я и поставил королеве в вину, я и вместе со мной все добрые англичане. У нее был сын, и он был королем. Все заботы и все свое время она должна была отдать ему!
– Она была молода и красива. Она имела право жить!
– Она была королевой. И этого ей должно было быть достаточно!
– Оставим это, – подал голос кардинал Уинчестерский. – Позволим покоиться в мире нашей бывшей госпоже. Она настрадалась достаточно. Что же касается ваших забот о его величестве, нашем короле, пока он рос, то мне кажется, вы больше заботились о заговорах против него и всевозможных интригах. Не хотите ли вспомнить о восковых фигурках, которыми так увлекалась герцогиня Элеанора?
– Легко обвинять того, кто не имел возможности по-настоящему защищаться! И я только теряю время, выслушивая ваши обвинения во всех смертных грехах.
И не поклонившись на прощание, Глостер покинул собор, но стоило ему выйти за порог, как сенешаль Бомон в сопровождении отряда вооруженных солдат арестовал его именем короля. Глостеру очень хотелось позвать на помощь своих сторонников, но в Бери у него их было очень мало. Он сообразил, что стоит оказать сопротивление, как эти люди с удовольствием покончат с ним на месте. Он позволил увести себя, рассчитывая, что все его лондонские друзья и все сторонники, живущие на землях его обширных поместий, поднимутся и вызволят его из Тауэра, куда его, конечно же, поместили.
Но ничего подобного не произошло. Возмущения не было, или, вернее, мало кто возмутился. Были отдельные выкрики и несколько вооруженных отрядов, которые королевская гвардия вмиг рассеяла. Большинство, почувствовав, что рядом с королем появилась твердая рука, притаились, готовые поменять направление, но только после приговора суда, который, по настоянию Генриха, вскоре должен был начаться над лордом-протектором.
Из-за этого процесса кардинал Уинчестерский не спал. Он был болен, чувствовал: конец его близок, и прекрасно понимал, что может случиться после того, как его не станет. Как ни решительна была молодая королева, ей одной не по силам справиться с грузом ответственности этого процесса. Саффолк будет ей, конечно, опорой, но старый кардинал с некоторых пор стал подозревать, что маркиз, уверившись в любви королевы, старается теперь для себя. Любовь, помноженная на честолюбие, укрепляет его в мысли стать при Маргарите вторым графом Марчем, играть такую же роль, какую играл Роджер Мортимер при матери Эдуарда III, королеве Изабелле, прозванной Французской волчицей. От этого, по мнению кардинала, тоже нельзя было ожидать хорошего…
Очередная лихорадочная бессонница в ночной тишине замка принесла Уинчестеру решение: процесс не должен состояться. А не будет его, если не будет обвиняемого…
Так оно и случилось. 23 февраля 1447 года, через двенадцать дней после ареста, Хамфри Глостер был найден мертвым в тюремной камере.
Увы! Если кардинал Уинчестерский надеялся такой ценой купить мир, он ошибся. Все королевство возопило об убийстве. Король в ужасе затворился в своей молельне. Дрогнула и Маргарита: она не ждала такой скорой и беззастенчивой расправы над своим врагом. Шестое чувство ей подсказывало, что смерть Глостера, все-таки одного из Ланкастеров, хоть и дружившего с Ричардом Йорком, повлечет за собой серьезные неприятности.
Напрасно на всех углах твердили, что герцог был болен, что его изношенное беспорядочной жизнью сердце не выдержало потрясения от ареста, – толки об убийстве не прекращались. Чтобы прекратить их, кардинал приказал положить герцога в большой зале парламента: пусть все желающие убедятся, что на покойнике нет никаких следов насилия. Но это мало помогло. Толковали об отравлении – яде, который не оставляет на теле ни пятен, ни синевы. Вспоминали жуткую смерть Эдуарда II: его убили раскаленной шпагой, воткнув ее через острый рог, чтобы избежать любых следов. Беда была еще и в том, что в преступлении обвиняли Саффолка и Маргариту, хотя юная королева не имела к смерти Глостера никакого отношения.
И еще одно несчастье: через три недели у кардинала Уинчестерского началась агония. И, боже мой, до чего мучительная! Никто и никогда еще не видел таких страданий! С пеной на губах, с выкаченными глазами седовласый старец всеми силами сопротивлялся смерти, боясь ее до умопомрачения.
Вой кардинала разносился по всему дворцу, леденя кровь в жилах слуг. Королева вместе с двумя фрейлинами молилась у изножья огромной кровати умирающего.
– Какой ужас! – прошептала леди Саффолк, чье душевное спокойствие трудно было нарушить. – Чтобы божий человек и умирал по-звериному!