Вот вам еще одно похожее, почти синонимичное, слово – смерть. Умирает все, все боится умереть, и оба этих явления – смерть и страх – порождает война. Они неразлучны, как родственными узами скрепленные преступники, как три штыка на отлитом трезубце хаоса, как головы кровожадного цербера, именующегося Разрушением. Они – эти самые кольца цепи, пускай не длинной, но надежно сковывающей тело абсолютно любого существа.
Кировский завод
Кировский завод был одним из главных предприятий страны. В 1940 году Кировский завод начал серийно выпускать новую разработку СССР – тяжелый танк КВ-1 (Клим Ворошилов). Спроектирован танк был в 1939 году и показал себя с лучшей стороны. Боевое крещение машины произошло в Финской войне. Отличительной чертой танка была его броня. Лобовая броня была толщиной в 75 миллиметров и под углом 30 градусов. При массе в 47,5 тонн и с хорошей пушкой это был настоящий монстр на гусеницах. Такая броня сдерживала любое прямое попадание. Танк был практически неуязвим для других машин противника, но все же скорость и маневренность оставляли желать лучшего. Утверждение танка на серийное производство произошло после того, как он прошел 640 километров. И в первой партии танков было выявлено несколько существенных недоработок. Трансмиссия оставляла желать лучшего, некоторые машины останавливались посередине дороги, не успевая доехать до места назначения. Но все же до 1942 года это был лучший танк на фронтах второй мировой войны. Именно эту машину и было поручено собирать Кировскому заводу.
Зов кулис
Оркестр Антона Афанасьевича Палицкого честно продолжал работу, не смотря ни на что. Музыкантов не смущало, что аудитория их значительно уменьшилась, а наоборот, настроение их было поднято от того, что все же остались те немногие, желающие и имеющие возможность постигать прекрасное. Концерты давались с меньшей частотой, но большей отдачей – красноречивое заявление дирижера. На самом же деле, их всех волновало происходящее, и то волнение, что нещадно билось в их голове и желудках, хороший слушатель мог бы уловить в целом ряду непрекращающихся фальшивых нот. Но даже Антон Афанасьевич принадлежал числу плохих слушателей и лишь продолжал самозабвенно взмахивать палочкой.
Дубай не играл совсем.
Он просто сидел где-то за углом, теребя струны так тихо, что даже сам мог едва отличить их звучание от застоявшегося в запертом помещении воздуха. «Лучше никак, чем отвратительно» – заявил он Палицкому, пробираясь в свой укромный закуток, и старый, скорчившийся дирижер ничего не смог возразить.
Иногда Лев порывался выступить, сыграть так громко, чтобы заглушить все инструменты, сыграть чисто и заглушить бесчеловечно изрыгающуюся из их чрева фальшь. Пальцы музыкантов дрожали, слышал Дубай, они сбивались, ходили по кругу, звучали бесчисленные повторы и толпы, огромные колонны музыкальных врак. Он с остервенением сжимал кулаки, чтобы не вырваться из своего скромного убежища и не закричать от боли и злости, от непонимания того, как другие не слышат эту бряцающую чушь.
Можно сказать, зал и море оваций звали его, ему хотелось играть для себя и других, забываться музыкой, хрустальной и чистой, как родниковая вода. Но тут же, когда в бушующем океане проявлялось чистое течение, оно сразу заполнялось грязью и отходами музыкальных нечистот.
Но Лев Дубай не умел так высокопарно выражаться, поэтому для него этот скрежет охарактеризовался двумя-тремя словами и стиснутыми от раздражения зубами.
– Простите, – подозвал он к себе одного из исполнителей, когда начался антракт, – когда кончится этот кошмар?
– Что именно Вы зовете кошмаром? – Изумился молодой контрабасист.
– То, что я слышу. Ибо то, что исходит от ваших пальцев, является настоящим ужасом. Так скоро он кончится?