Одна на белом свете
Внизу тускло светил уличный фонарь, являя взгляду тяжелую мутную лужу. Шел мелкий дождь. На скамейке возле подъезда сгорбилась и застыла бесполая фигура. Жива она или нет, оставалось загадкой. Где-то надсадно смеялись, где-то истерично плакали. Где-то…
Вера стояла на лоджии и завороженно смотрела на асфальт, притягивающий серебристым мерцанием и надеждой на забытье.
Она жила на девятом этаже, и это забытье было доступным и реальным. С торца дома дышала своей суматошной жизнью дорога, но шум машин не врезался в уши, только внезапный резкий звук сирены заставлял вздрогнуть и вернуться к действительности.
Сорок лет – бабий век. В сорок пять….
Идиотские слова, и что они привязались к ней? В сорок некоторые впервые рожают и становятся счастливыми матерями. Думают ли они, что не смогут понянчить правнуков?
Снова лезут в голову глупости.
Она вышла замуж в двадцать, подарила Виктору Юрку в двадцать два. А в тридцать Романа.
Но Роман умер в малолетстве и стал для нее визитной карточкой, пропуском на тот свет.
Тогда Вера поняла, что больше не видит смысла в раннем вставании на нелюбимую работу, в позднем приходе с нее, в торчании на кухне в цветастом фартуке с поварешкой в руке.Смысла не было даже на отдыхе в Турции, там яркий солнечный свет раздражал и утомлял.
И как-то она легла в постель, чтобы не вставать с нее в течение десяти лет. Нет, она вставала, чтобы прогуляться в туалет и на кухню, где с безразличием утоляла прихоти организма. Организма, который она возненавидела из-за того, что он держал ее на поводке возле Витьки с Юркой, отдаляя от маленького белокурого Ромочки.
Ромочка заболел, когда ему было всего три года. Сначала начали донимать носовые кровотечения, а потому в походах по больницам приходилось таскать с собой бесчисленные носовые платки. А потом…. Потом не было, а был лишь анализ крови и страшный диагноз. Чтобы увезти младшенького в Германию для пересадки костного мозга, Вера много работала, одновременно покоряя все новые и новые вершины карьеры.
Не успела.
Тогда Виктор не плакал и Юра не плакал. Плакала она. И потом долго не могла простить им отсутствие слез на похоронах. А возле могилы болезненно почувствовала, как натянулась невидимая прежде нить с Ромочкой. И вспомнила носовые платки в крови, бледное лицо сына и расширившиеся от ужаса глаза в зеркале. Это были ее глаза. В одних черных зрачках, безумно рвущихся наружу.
А потом была постель, раздирающие душу слова Виктора о том, что нужно жить дальше, хотя бы из-за Юрки, и усталый не по-детски взгляд старшего сына.
И жизнь, прожитая параллельно их жизни.
Когда осознала, что больна физически, Вера не помнит. Тогда муж повез ее в клинику, а оттуда их направили в онкологический диспансер. Диагноз, поставленный врачами, не потряс, он вселил уверенность в том, что скоро она увидит Ромочку.
Что было потом? Потом Виктор заявил, что больше так не может, он забирает сына и уходит к матери.
- Юра не должен находиться в такой атмосфере, - сказал, как припечатал, муж, - ради него я решился на отчаянный шаг. Живи сама, я найму сиделку.
И пришла Анна Васильевна. Она делала уколы, купала, готовила пищу, стирала и читала книжки, которые Вера не воспринимала.
Несколько раз перед ее постелью вставали люди в белых халатах и легкомысленных голубых костюмчиках, люди что-то говорили о госпитализации. Но госпитализировать у них не было возможности из-за отсутствия мест в стационаре. А Вере было все равно, где она будет лежать через несколько дней.
Но как-то позвонила свекровь и начала рыдать в трубку. Свекровь всегда раздражала, возможно, потому, что сама Вера не имела родителей. Они погибли в автокатастрофе.
- Юрочка болен, - слова царапали и не давали отключиться от действительности,
- это ты во всем виновата. Ты сломала жизнь моему сыну и довела до болезни своего.
- До болезни? – равнодушно произнесла Вера и подумала о том, что скоро они будут все вместе.
- Будь проклята! - выкрикнула свекровь и бросила трубку.
Эту ночь Вера не спала. Впервые за миллион дней забытья она почувствовала уколы совести. Образ старшего сына выплыл из сумерек, а за ним появился неясный силуэт мужа. Недолго повисев в ногах кровати, они растаяли, уступив место её горю – Ромочке.
- Слушай, девка, - впервые нахмурилась Анна Васильевна, придя утром на каждодневное дежурство, - себя погубила, так зачем дитё в могилу тащишь? И мужа зачем?
И, всмотревшись в неподвижный взгляд Веры, незлобиво проворчала: «Дура ты, дура, прости Господи».