- Ты сможешь сам помыться?
Она просто не сможет…
- Если постараюсь… – пробормотал он, уткнувшись ей в шею.
Тепло его дыхания будоражило так сильно, что она начинала цепенеть.
Но она не могла стоять так вечно, как бы ни хотела. Вода остывала, кроме того, он действительно засыпал и на этот раз мог действительно упасть. Отчаянно стараясь взять себя в руки, Эйлин приподняла его голову от своего плеча и обернулась к нему. Он вдруг показался ей таким высоким, что она почувствовала себя совсем крошечной рядом с ним.
Глаза его были по-прежнему закрыты. Она осторожно провела пальцами по его лицу, стирая черные следы сажи.
- Эйлин… – пробормотал он, на этот раз уткнувшись лицом ей в ладонь.
Она прикусила губу, чтобы не расплакаться. Господи, она никогда в жизни не видела его таким… зависимым от ее прикосновений. Сделав над собой усилие, Эйлин дрожащими пальцами расстегнула пуговицы на его рубашке, а потом стянула через голову. Он покорно стоял и позволял ей всё, что бы она ни делала. Свет от камина вдруг стал ярче, было такое ощущение, будто и свет свечей прибавился. Вокруг было так невыносимо светло, и этот свет падал на его загорелую, сильную грудь, покрытую черными волосками так, что казалось, будто он светился изнутри. Эйлин потрясенно подумала о том, что в жизни не видела ничего лучше.
- Что теперь?
Его тихий голос привел ее в чувства. Подняв голову, Эйлин обнаружила, как он внимательно следит за ней. Он больше не улыбался. Сглотнув, она почувствовала, как щеки наполняются жаром.
Сделав над собой усилие, она отошла от него.
- Теперь тебе придется самостоятельно снять бриджи и залезть в воду, а я пока схожу за полотенцем, мылом и мочалкой.
По правде сказать, всё это лежало прямо рядом с ванной, но, слава Богу, он этого не заметил, а ей не пришлось краснеть еще больше. Кроме того, Эйлин боялась, что у нее совершенно перестанет биться сердце, если ей придется снять еще и бриджи.
- Хорошо… – пробормотал он и, продолжая раскачиваться, потянулся за бриджами.
Резко отвернувшись, Эйлин поспешила обратно в свою комнату, но снова нашла там то, что удивило ее. Возле кровати стояла небольшая плетеная корзина. Подойдя и присев, она откинула в сторону салфетку, которой она была укрыта, и увидела кусочки сыра, заботливо завернутые в тоненькие салфетки. Ее любимый козий сыр. Сэмюель говорил, что чинил крышу мистера Макбрайта, значит, сыр он привез как раз от них. Привез, поднял и притащил в ее комнату, вероятно, чтобы отдать лично.
Боже, почему сегодня ее сердце было просто не на месте?
Эйлин резко встала и на этот раз направилась в сторону смежной двери, которая вела в его комнату, потому что ей нужно было принести что-нибудь чистое и сухое, во что можно было потом одеть его.
И снова ей не хватало дыхания, когда она вошла в его спальню, комната, где она была всего раз. Эйлин не только до мельчайших подробностей помнила о том, что произошло здесь в прошлый и единственный раз. Она не смогла не бросить взгляд в сторону двери, которая вела в его ошеломляющую ванную комнату. Пребывая в каком-то тумане, Эйлин всё же справилась на удивление быстро. Большая комната, обставленная тяжелой мебелью, была погружена в полумрак. Едва только горел камин, отбрасывая блики света на большую кровать. Здесь всё выглядело так, словно никто в ближайшее время не собирался приходить туда. И это сейчас ее волновало меньше всего, потому что Эйлин боялась, как бы Сэмюель не заснул в ванной. Увидев на кровати аккуратно сложенную ночную рубашку, она схватила его и вернулась обратно к себе, прикрыв дверь. По дороге, подхватив корзину с сыром, Эйлин направилась в гостиную, чтобы потом передать угощения Рут.
Повернувшись к ванной, она увидела, как Сэмюель уже сидит там. Вернее, почти лежал. Опустив руки на бортики, он откинул голову назад и, что вы думаете? Просто спал!
- Сэмюель, – позвала его Эйлин, подходя. – Ты меня слышишь?
- М-м-м? – простонал он, даже не шевелясь.
Слава Богу вода укрывала его, и это позволило ей сосредоточиться на главном. Взяв мочалку, Эйлин засучила рукава, опустилась рядом с ним и… И боялась задохнуться, потому что не могла отвести взгляд от его бронзовой, мокрой груди, на которой волоски стали как тоненькие нитки, прилипнув к загорелой, блестевшей от влаги кожи. Боже правый, и к этой груди она прижималась целых две ночи?