И вот вчера на нее смотрел человек, который не мог написать ей всё это. Неужели всё это было для него лишь забавой? Или в нем могли уживаться два совершенно разных человека?
Он не просто изменился. Ему было уже тридцать лет, но не возраст придавал ему такой статности. Он обрел какую-то зловещую, темную красоту, стал таким невероятным, что она не могла отвести от него взгляд. И это еще больше пугало ее. Боже, она столько всего знала о нем, но вчера он смотрел на нее так, будто они не знали друг друга. Это ранило ее, ранило так сильно, что она едва не заплакала, пока стояла рядом с ним. Проклинала себя за слабость, когда попыталась узнать у него, каким ему показалось его путешествие. Получив лишь короткое «Благодарю, всё хорошо!», он снова стал немногословным и тем самым замкнутым человеком, который пять лет назад стоял рядом с ней во время помолвки.
Может она не так понимала его? Может у него была причина так вести себя? Она знала, что он не любит проявлять эмоции, он будто страшился выдать хоть бы одну эмоцию, словно это могли воспринять за преступление. Но с ней это можно было, она бы не осудила его за это. Она была бы только счастлива, если бы он приподнял бровь, или поджал губы, или сделал хоть что-то, чтобы показаться ей живым.
Эйлин утешала себя только мыслью о том, что, возможно, потом, когда они останутся одни, он скажет хоть что-то, что связало их в письмах, что сроднило их… Боже, такой связи она ни с кем не ощущала, но…
Вечером Энтони распорядился дать фейерверк. Все вышли во двор, чтобы наблюдать за этим красочным зрелищем, но Эйлин была так сильно погружена в свои мысли, что даже не заметила, как всё закончилось и гости ушли в дом. Она стояла почти одна с маркизом, рядом были только несколько гостей, которые остановились в дальнем углу террасы, чтобы поговорить.
Обернувшись, Эйлин робко посмотрела на Сэмюеля. Он стоял рядом, сжав руки за спиной. Плечи его были неестественно прямые, голова все еще обращена в сторону салюта, а лицо… В серебряном свете Луны его лицо казалось бледным и… каким-то странным. Она вдруг вспомнила о том, как он вздрагивал всякий раз, когда раздавался гул выстрела, а затем взрыв огня, сыпавшийся на них из небес. Она пусть и не видела, но совершенно отчетливо чувствовала, как он вздрагивал от каждого взрыва и звука хлопка. Ему не нравился фейерверк?
- С вами всё в порядке? – тихо спросила Эйлин, отчаянно желая, чтобы он вот сейчас обернулся и сказал…
- Да! А теперь идите в дом.
Такого она явно не ожидала от человека, которому поверяла почти все сокровенные мысли. Едва ли не все, хотя приберегла некоторые для другого, более подходящего случая. Она хотела еще немного постоять с ним, хотела узнать, о чем он думает, что его расстроило. Может, он разочаровался в ней, когда увидел? Может, всё то время, что он креп и возмужал, она раскисла и увяла? Стала такой, на кого он бы в жизни не посмотрел в бальной зале, если бы увидел.
Сглотнув гордость и внезапную обиду, Эйлин попыталась снова.
- Я вам могу чем-то помочь?
Лунный свет снова упал на его каменное, застывшее лицо, которое внезапно внушило ей настоящий ужас, потому что казался ей предсмертной маской.
- Ничего не нужно, – ответил он тем же ровным, холодным тоном. Подождав немного, он добавил: – Уходите.
Эйлин вздрогнула от того, каким… безжизненным показался его голос, его взгляд. Его поведение.
С ним явно что-то происходило, что-то несомненно было не так. За пять лет она уверилась не только в том, что узнала его достаточно, она поверила в то, что он может довериться ей, и что она может помочь ему. Она всем сердцем хотела помочь ему преодолеть всё то, что стояло между ними. Ради Бога, они ведь собирались стать мужем и женой, собирались создать семью, детей… Как она сделает это с человеком, который не может сейчас даже смотреть на нее?
Это было так ужасно, что она не смогла больше стоять рядом с ней.
Она ушла, унося в сердце боль, которая не давала ей спать ночью. Боль не ушла даже утром, когда она выскользнула в сад.
Боль не желала уходить даже сейчас, пока она гуляла по саду и остановилась возле того могучего платана, рядом с которым впервые увидела его. В тот день он протянул ей платок, в свойственной ему сдержанной манере попытался утешить ее. Он мог не делать этого, мог не писать, если ему было все равно. Мог не присылать цветы, если ему были безразличны ее переживания.