«Защита – это всё, что я могу дать вам… И всё…»
Это всё, что он говорил ей, всё, что обещал. Больше ничего. Он даже приехал сюда, только чтобы посмотреть, как она устроилась. И всё.
Эйлин едва могла дышать, потому что знала, как опасно снова утонуть в его ласках, как потом почти невозможным будет собрать себя по кусочкам, снова отпустить его…
- Пожалуйста, отпусти меня, – выдохнула она, беспомощно дрожа.
Вероятно, он даже не расслышал ее, потому что продолжал целовать ее плечи и шею, обхватив ее за талию. Так крепко и надежно, что она могла бы вечность жить в кольце его рук. Целовал и целовал с такой бесконечной нежностью, что она едва не задохнулась от боли.
Ей казалось, что он касается ее целую вечность, но потом пропало тепло его губ, и она поняла, что он поднял голову. Услышал ее. Эйлин хоть и смогла дышать свободнее, но все равно оцепенение не проходило. И он не разжимал руки, словно не мог отпустить ее. Эйлин боялась, что еще немного, и она просто рассыплется на части.
Тишину прервал глухой стук в дверь гостиной.
- Миледи, могу я войти?
Это была Рут.
Спасение или обреченность?
- Пожалуйста, отпусти меня, – прошептала Эйлин, незаметно смахнув слезинку. – Я должна ответить.
Сэмюель вздохнул и медленно разжал свои руки.
Она покинула спальню, не чувствуя пола под ногами, не чувствуя ничего, кроме сокрушительно боли в груди. Она могла не остановить его, могла бы провести самую волшебную ночь в своей жизни, но утром снова вернутся страхи, а Сэмюель так ни разу и не попытался развеять их.
Рут приходила, чтобы помочь своей хозяйке, но Эйлин отослала ее. Она не могла сейчас никого видеть. Ей хотелось просто спрятаться и… как-то унять эту мучительную боль в груди. Боже, она когда-нибудь избавится от нее?
Эйлин простояла так у двери казалось целую вечность. Свет от камина стал слабее, почти догорели свечи. С тяжелым сердцем Эйлин заставила себя оторваться от двери и прислушаться. В спальне не раздавалось ни единого звука. Только поэтому она смогла вернуться туда, ступая так тихо, словно нарушение тишины стало бы настоящим преступлением.
Когда она оказалась в спальне, Эйлин увидела Сэмюеля. Надев ночную рубашку, он уже лежал в кровати. На своей части. И спал, закинув руки за голову. От этого ей не стало легче, потому что ей казалось, что она нанесла ему смертельную обиду. Но…
Господи, не далее чем час назад она просила Молли не бояться и поговорить с Робертом, простить всё, что было, но она сама… Смогла бы она простить Сэмюеля за то, что он сделал тогда в саду? Ей очень хотелось простить его, больше всего на свете, но… он ничего не обещал ей, ничего не говорил. И заставлял ее постоянно жить в страхе того, что это может повториться вновь. Она даже не знала, что он делала в Лондоне целых пять месяцев. Это было ужасно, это было невыносимо, потому что снова перед глазами вставали жуткие картины, которые она так и не смогла пронать из головы.
Направившись к ширме, Эйлин обнаружила его одежду, грудой лежавшую на полу. Нагнувшись, она подняла его рубашку, жилет и сюртук, но… Внезапно из нагрудного кармана сюртука что-то выпало. Взглянув на ковёр, Эйлин оцепенела. Какое-то время она не могла дышать, а потом опустилась на корточки, и ее пальцы коснулись маленького овального предмета, который был ей так хорошо знаком. Потому что она сама заказывала его. Пять лет назад.
Предмет лежал лицом вниз, но она уже знала, что там. Перевернув тоненькую досточку овальной формы, на которой была натянута работа известного лондонского художника, Эйлин посмотрела… на саму себя.
Сэмюель хранил в нагрудном кармане ее миниатюру.
Это было так невероятно, что она не могла в это поверить, а потом…
Потом она не смогла сдержать себя, и слезинка уже упала на миниатюру, потом еще одна капнула на его одежду, которую она прижимала к груди.
Всё это время она гадала, сохранил ли он ее письма, даже сомневалась в том, что он их писал. Но вот ее портрет, и он столько лет хранил его. Хранил даже сейчас. Приехал из Лондона без вещей, но взял с собой это!
Горло перехватило от мучительного спазма.
Все пять лет, что они переписывались, Эйлин пыталась обуздать свои чувства, чтобы не совершить глупость. Узнавая его, она поражалась не только его проницательности, целеустремленности, трудолюбию и решительности. Было такое ощущение, словно он мог доверять бумаге больше, чем личному общению, хотя Эйлин придавала значение последнему, но даже бумага не уберегла ее от того, что произошло.