Ей было ужасно горько от того, что она могла ошибаться, но… Боже, как она могла ошибаться, когда читала то, что писал он своей рукой? Он не мог быть настолько бесчувственным и жестоким, каким пытался казаться. Бесчувственные люди не пишут таких проникновенных и искренних писем.
Эйлин просто не могла в это поверить. Она подошла к платану и прижала дрожащую руку к гладкой поверхности коры. Сердце ее больно сжалось, когда она снова представила застывшее, каменное лицо Сэмюеля, с которым он вчера отослал ее. Что она сделала не так? Может, она чем-то обидела его? Сказала что-то резкое?
Она не видела его после фейерверка, она не видела, как он вошел в дом, даже не знала, вернулся ли он в дом. Она поднялась к себе, почти ничего не замечая, ровно так же, как ничего не могла заметить и сейчас.
Ей было ужасно больно и обидно за то, что она в какой-то момент решила, что узнала его, но это было не так. Да и что плохого в том, чтобы попытаться узнать его? Он ведь не посчитал ее вчерашний вопрос каким-то покусительством, вмешательством в его личную жизнь? Или решил, что она слишком многого возомнила о себе? Ей писал умудренный опытом, чуткий и умный человек. Не мог тот Сэмюель, которого она знала, быть таким резким, даже жестоким с ней.
Резкий порыв июньского ветра чуть не сбил шляпку, которую она так и не повязала под подбородком.
Вздрогнув, Эйлин открыла глаза.
И только тогда услышала.
Тихий женский голос, вернее, хриплый, завлекающий смех. Затем невнятные слова и шорох. И снова смех… А потом к голосу присоединился мужской, низкий, рокочущий, хриплый, нетерпеливый…
Голос, который она бы узнала даже с того света.
Руки и ноги ее одеревенели. Эйлин застыла, не в состоянии дышать. Но она отчетливо слышала.
- Бедненький мой, ты заждался?
- О Боже, помолчи!
И снова шорох, возня…
Что-то пробудило Эйлин. Она разом пришла в себя, оторвала руку от дереве, развернулась… и ноги сами собой понесли ее на голос. И чем ближе она была, тем отчетливее слышала голоса. Женский, от которого ей стало тошно. И мужской, от которого ей стало дурно.
Идти пришлось недолго.
Повернув налево, Эйлин оказалась возле высокого куста остриженного кипариса. Под ним лежали двое. Женское алое платье было задрано, обнажая стройную ногу, на которой покоилась загорелая мужская рука с длинными пальцами.
До боли знакомые пальцы, которые пытались приспустить шелковый белый чулок!
Почему-то белый невинный цвет показался Эйлин настоящей насмешкой, но не это потрясло ее.
Женщина лежала на боку и прижималась обнаженной грудью к широкой мужской груди, которую еще прикрывала белая батистовая рубашка. Руки женщины были в густых каштановых волосах мужчины. Она покрывала поцелуями его заспанное, будто бы в полудреме лицо, на котором глаза были плотно закрыты. Перекинув ногу женщины на свою, он прижимал бедра женщины к своему паху.
Поцеловав его в губы, женщина блаженно откинулась назад. Ее рыжие волосы разметались по сочному газону, а в прядях запутались несколько листков. Она нетерпеливо притянула его голову к себе, но у самых губ жалобно простонала:
- Ну же, милый, что ж ты медлишь? Или это твоя помолвка с этой пресной, жирной недотрогой тебя так охладила? Прежде ты был горячим, как огонь. Я это отлично помню.
Это была леди Уинтер, молодая вдова, которая была приглашена на свадьбу. Эйлин не могла пошевелиться, увидев, как загорелая мужская рука приходит в движение.
- Боже правый. – Он погладил обнаженную женскую ногу, затянутую в шелковый чулок. – Я сейчас не способен думать ни о чем!
Эйлин было двадцать пять лет. Она повидала многое в своей жизни. Она видела предательство, она видела смерть, она видела горе и разочарование.
Но то, что она испытала сейчас, что видела собственными глазами, не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытывала до этого мгновения. Это… это не поддавалось никакому объяснению. Или слишком хорошо объяснялось! Слишком резко это вернуло ее в реальность, которая называлась жизнь!