Ей казалось, что небеса рушатся и придавливают ее к земле, не позволяя пошевелиться. У нее было такое ощущение, словно на нее вылили ушат самых мерзких, самых отвратительных помоев. Она чувствовала себя не только оскорбленной и униженной.
Такой ожесточенной, пронизывающей, парализующей боли, вызванной сокрушительным разочарованием, она никогда в жизни не испытывала. Словно кто-то воткнул в сердце ножницы, а потом ими оборвал, раскромсал на мелкие куски то, что осталось от этого глупого органа.
Это ведь был Сэмюель, нашептывал внутренний голос, тот самый, который обещал ей подарить щенка, когда вернется, лишь бы она больше не грустила. Шутил, что на Ямайке водятся самые кровожадные комары, и что если привезти парочку в Лондон, жизнь в столице значительно преобразится.
Человек, который через неделю должен был стать ее мужем.
А теперь Эйлин видела, с какой жадностью он припадает своими чувственными красивыми губами к губам самой развратной из известных ей женщин. Как он… Он даже руку ей ни разу не целовал! Он собирался стать ее мужем, но при этом ни разу не касался ее. И так легко касался другой!
Эйлин затошнило.
Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Чувствовала себя жалкой и наивной. Потому что до сего дня даже не думала об обратной стороне жизни.
Он ведь был взрослым, сильным мужчиной, имел чувства и эмоции. И желания. Она просто никогда не думала об этом. А он… Кто мог запретить ему удовлетворять свои желания? Кто мог ему сказать хоть слово? У них была помолка, которую она не могла разорвать, а он мог. Если бы захотел, потому что был мужчиной. Мужчиной, который мог решать, кого обнимать, кого целовать. И кого отсылать…
Боже, какой же она была наивной дурочкой! Ему, в сущности, никогда не было дела до нее. Помолвку навязали ему точно так же, как и ей. И если ей пришлось подчиниться и смириться, к тому же и… проникнуться к нему, он… Он мог подчиниться только из-за денег, из-за ее приданого, которое не позволило ему разориться, а не потому, что она сама завоевала его внимание. Или сердце. Не потому, что он сам захотел жениться на ней. В нем не было ни капли эмоций, ни грамма чувств к ней, иначе он не отослал бы ее в первый же вечер, едва они увиделись после долгой разлуки. Это она нарисовала себе воздушные замки и возомнила, будто… А он вчера стоял на террасе так, словно не мог смотреть на нее. Он и не мог, в ужасе осознала она, не мог, потому что не хотел. Потому что хотел другую.
Возможно, и письма писал ей из жалости…
Эйлин впервые в жизни испытывала столько смертельно-давящих чувств, что не могла пошевелиться. Она хотела кричать от поразившей ее ядовитой боли, хотелось подойти и оттащить эту проклятую распутницу, хотелось найти что-то острое и воткнуть в сердце этого бесчувственного человека! Боже, целых пять лет она верила в то, что он совсем не такой, пять лет его письма доказывали ей, что она была права, но вот он, лежит прямо перед ней в объятиях другой, прижимает к себе голую обвисшую грудь, а рукой пытается стянуть с нее чулок, раздевая ее прямо на глазах у своей невесты.
Больше всего ей хотелось убежать, хотелось уйти так далеко, где она больше никогда не увидит этот ужас, который будет преследовать ее до конца жизни. Никогда больше не увидит его глаза, его руки на бедре другой женщины. Никогда не увидит, как он целует чужие губы, хотя по этикету ему дозволялось поцеловать собственную невесту.
Боже, какая она была глупая и наивная!
- О, да, дорогой, – простонала леди Уинтер, вновь откинувшись на траву.
Это было омерзительно. Эйлин больше не могла смотреть на это. Ее тошнило, желудок сжимался в таких мучительных спазмах, что слезы навернулись на глаза.
Эйлин хотела развернуться и убежать. Она видела достаточно, чтобы до конца жизни сожалеть обо всем, что делала до этого момента. Она действительно была глупа, открыв душу и сердце человеку, которому это совершенно было не нужно.
Голова леди Уинтер повернулась в ее сторону, и она мгновенно замерла.
- Вот черт! – прошептала она, придя в себя. – Как не вовремя…
Эйлин окаменела, когда увидела, как темноволосая голова медленно поворачивается в ее сторону. Сонные, заспанные глаза, в которых не было никакой эмоции, с трудом уперлись в нее. Ему с трудом удалось сфокусировать взгляд, словно с ним что-то было не так. На нем была всё та же одежда, в котором он был вчера. Это еще больше усиливало чувство унижения, потому что получалось, что он даже не возвращался в свою комнату, чтобы переодеться, и возможно провел... Эйлин даже не хотела думать, где он был всю ночь. Увиденное было так мерзко, что она не могла больше выносить всё это. Последней каплей стали его жгучие, пронзительные глаза, в которых проступило осуждение. И недовольство.