- Прости меня… – сказал он надломлено, словно эти слова причиняли ему еще больше мучений. – Эйлин, я не хочу никого, кроме тебя. Не могу касаться никого, кроме тебя.
Боже, еще вчера ее скрутили страх и неопределенность того, что связывало ее с ним, но… оказывается его с ним связывало гораздо больше, чем она могла себе даже помыслить.
Сердце ее разрывалось от боли и любви к нему. Эйлин хотела ответить, но он снова запечатал ее губы обжигающим, яростным, агонизирующим поцелуем. Она задрожала, взяв его лицо в свои ладони, будто боялась, что он мог исчезнуть. И следовала за ним, куда только он не приведет ее. Готова была ради него на всё, лишь бы облегчить его боль, которая продолжала властвовать над ним, терзая и ее.
Вскоре собственная боль затмило бесконечное наслаждение, которое приносило малейшее его движение. Как бы сильно он ни был объят воспоминаниями и ужасом, он все равно касался ее с такой безграничной нежностью, что она задыхалась от ответной нежности. Эйлин тонула в нем, растворилась без остатка, понимая, что так было всегда. И так будет до конца жизни.
Она поцеловала его, забрав себе его дыхание. Тогда он подался вперед до самого конца. Тело ее выгнулось, Эйлин замерла и содрогнулась, повторяя его имя.
Сэмюель зарычал, зажмурился и тоже взорвался, уронив голову ей на плечо. И дрожал так, словно погибал.
- Эйлин, – простонал он, обессиленно рухнув рядом с ней.
Она не переставала обнимать его, не чувствуя больше сердца. Потому что оно было безвозвратно и навечно отдано ему. Впервые отдала ему сердце, нисколько не сожалея об этом. И продолжала обнимать его до тех пор, пока он не перестал дрожать.
И уснул.
Он уснул прямо в ее объятиях, найдя наконец покой.
Глава 22
Едва только открыв глаза, Эйлин подняла голову и посмотрела на Сэмюеля, который лежал в кровати рядом с ней. В неярких лучах рассвета его лицо казалось пугающе бледным, но он даже не пошевелился. Он спал, обхватив ее за плечи и прижав к своей груди. Спал без единого движения и не шелохнулся всю ночь, будто в нем не было больше сил. Лицо его было бледное, словно застывая маска.
Эйлин снова ощутил тот бесконечный ужас, который обрушился на нее с того момента, как она нашла его. Разбитого, опустошенного, едва владевшего собой. Такого, каким она его никогда больше не желала видеть.
Протянув руку, она осторожно коснулась его лица, словно ей нужны были доказательства того, что он не плод ее воображения. Он был реален, стал ее реальностью, в которой она не могла больше отпустить его.
Ей пришлось разбудить его после того, как он уснул, затем помогла ему встать и подняться наверх. Здесь, в своей спальне, она помогла ему раздеться, а потом уложила его в кровать и накрыла одеялом. Он даже не замечал, что происходило вокруг, даже не отреагировал, когда она позвала его. Он подчинялся без единого промедления, словно из него действительно ушла вся жизнь. Молчаливый, бледный и почти раздавленный, он уснул, даже не глядя на нее.
Горло перехватило от мучительного спазма. Боже правый, как он мог жить с этим так долго! Двадцать три года он пребывал в настоящем аду, и малейший грохот или выстрел мог спровоцировать его приступ, в котором чувства вины было гораздо больше, чем боли. Его родители были… извергами, настоящими монстрами! Их поведение… не поддавалось объяснению. Как они могли позволить бедному, объятому горем и ужасом ребенку думать, будто смерть любимого брата на его совести? Они ведь играли, несомненно, это был несчастный случай! Эйлин не могла даже думать иначе.
Осторожно выскользнув из постели так, чтобы не разбудить его, и быстро одевшись, она спустилась вниз и вскоре оказалась в злосчастной комнате.
В ярком утреннем свете произошедшее предстало перед ней в гораздо более трагичном свете.
Большая прямоугольная комната с зелеными стенами царила в полном погроме. Разбитые стекла казались холодными льдинками, не способными растаять, перевернутые столы лежали у стен, выступая ослабевшими ножками, словно угрожающими пиками. Тут и там валялось разбросанное оружие, а из разбитого окна проникал холодный ветер, зловеще колыхая на этот раз даже тяжелыми, раздвинутыми в стороны портьерами.
Эйлин поежилась от холода.
Осторожно перешагнув осколки и куски поломанной мебели, из которой торчали ржавые гвозди, она подошла к шкафу, где находились пистолеты, которые теперь лежали на самом дне. Вероятно удары по ним были так сильны, что не выдержали гвозди и лопнули шнуры. Во всех шкафах находились длинные мушкеты, ружья, шпаги и мечи. Перед ней стоял единственный шкаф, где находились пистолеты. Причем самый маленький из них был дуэльным. С длинным в 11 дюймов (ок. 30 см – примечание автора) посеребрённым дулом, он имел увесистую толстую деревянную рукоять и был таким тяжелым, что Эйлин с трудом могла держать его. Курок находился под изгибом, и хоть у нее были длинные пальцы, она с усилием достала до него. Заглянув в дуло, Эйлин не нашла там пули, для убедительности даже встряхнула его, но пистолет разумеется был не заряжен. Насколько она знала, в оружейных не выставляли коллекционные предметы заряженными.