Сделав глубокий вдох, она нажала на курок. Он поддался очень тяжело. Ей пришлось взять рукоять пистолета двумя руками, а на курок нажать двумя пальцами, чтобы добиться хоть какого-то эффекта.
Тогда как семилетний мальчик мог поднять такой тяжелый пистолет, который к тому же был заряжен, нажать на курок, произвести выстрел и сам при этом не пострадать? И так точно попасть в сердце другого человека?
Эйлин отчетливо помнила слова Сэмюеля. Он не мог солгать, не мог сказать того, чего не было. В этом она была уверена, потому что он был не в том состоянии, чтобы что-то утаить от нее. Но может он не так всё помнил? Ему же было всего семь лет. В таком нежном возрасте только начинаются откладываться в памяти какие-то воспоминания. Эйлин не могла вспомнить, какой она была в пять или шесть лет. Едва ли помнила, что делала в семь, сохранив лишь обрывочные воспоминания. Разумеется трагедия, произошедшая с Сэмюелем осталась с ним на всю жизнь.
Но может быть такое, чтобы напуганный и ошеломленный ужасом ребенок плохо помнил то, что произошло на самом деле? Потому что Эйлин не могла поверить в то, что он смог бы даже поднять такой тяжелый пистолет, не говоря уже о том, чтобы произвести такой точный выстрел.
Что-то во всем этом было не так. Не могли родители вот так просто взять и переложить всю вину на него, какими бы извергами они ни были.
Сердце Эйлин забилось чаще.
Что-то в этом действительно было не так.
В дверях показалось встревоженное лицо дворецкого. Увидев его, Эйлин быстро велела:
- Несите сюда коробки, упакуйте всё оружие, какое только есть здесь и отнесите на чердак. А всю поломанную мебель выбросите и сожгите.
Уэйдж тут же кивнул.
- Слушаюсь, миледи.
Эйлин двигали такой гнев и такая сильная злость, что ее стало трясти. Холодный ветер продолжал завывать, проникая на место преступления, которое ей хотелось стереть с лица земли.
Она сама стала бросать оружия в коробки, которые приносили притихшие слуги. Подошел плотник, который стал чинить окно. Служанки подметали пол, другие выносили разбитые стулья, столешницы. Всё было побито, и, глядя на всё это, Эйлин признала, что если бы Сэмюель не сделал этого, она сама бы разломала здесь всё. Мало того, что его столько лет мучили эти кошмары, он запер себя там, где эти самые кошмары могли свести его с ума. Эйлин содрогнулась при мысли о том, что если бы ей не удалось расправиться с дверью, он бы остался в этой комнате на всю ночь, и она… Она вряд ли нашла бы его целым и невредимым. Вечером укладывая его спать, она увидела несколько порезов у него на руке и забинтовала. И хоть парезы были нестрашными, его душа была изранена гораздо серьезнее.
Когда гнев немного притих, а руки перестали трястись, Эйлин оставила оружейную, велев слугам завершить дело до ее прихода, и вернулась в свою комнату, охваченная острым беспокойством за Сэмюеля. Ей не просто хотелось увидеть его. Она хотела посмотреть на него и увидеть прежний свет в глазах. Боже правый, он носил в себе такое, но все равно касался ее так, что у нее таяла душа!
Был уже полдень, когда она вошла в свою спальню.
И остановилась на пороге, когда увидела Сэмюеля.
Он сидела на краю кровати, склонившись и уперев локти на колени. Голова его была наклонена вперед. Он был одет во вчерашнюю грязную одежду. И выглядел таким растерянным, потерянным и раздавленным, что у нее снова с болью сжалось сердце.
Услышав шаги, он поднял голову.
Лицо его было такое же бледное, как вчера, но черты не были искажены. Уже заметная темная щетина появилась на щеках и подбородке, затемняя кожу. Зато глаза… они смотрели с еще большим опустошением и ужасом. Эйлин с трудом могла дышать, не в состоянии перестать смотреть на него. Ее одолевала потребность немедленно подойти и обнять его, прижать к груди, в которой болело сердце. Обнять его и не позволить больше ничему плохому касаться его.