А потом молодая девушка встала и выбежала из комнаты.
Он последовал за ней не только потому, что она и была его нареченная, которая, Боже правый, вот уже три года считала себя его невестой, но потому что, на одно мгновение, когда она обернулась, он увидел лицо, искаженное от истинной боли. Такой сокрушительной, что ему стало не по себе.
Боль, которую он увидел, когда она, стоявшая у дерева и плачущая, медленно обернулась к нему, поняв, что уже не одна. Ее зеленые глаза, полные боли, взирали на него с испугом, непониманием и легким осуждением того, что нарушили ее уединение. И Сэмюель почувствовал себя настоящим преступником, потому что ее горе… действительно было слишком личным, чтобы это кому-то показывать. Она искренне скорбела по отцу, которого должно быть очень любила. И она…
Она не была невзрачной, безнадежной или даже старой, как иногда думал Сэм. В отличие от множества девиц, которых он повидал на своем веку, взгляд ее не был глуповатым. Она смотрела осознанно, даже решительно. Глаза, в которых могли быть глубокие мысли.
Овальной формы лицо обладало удивительно тонкими чертами, которые так хорошо сбалансировали ее внешность. У нее были светло-золотистые волосы, в которых можно было разглядеть даже рыжие пряди. Уложенные в простой узел, из которого не выбивалась ни одна прядь, они словно подчеркивали матовую белизну ее лица с тонкими темно-золотистыми бровями, словно выверенные мазки, оставленными размашистой рукой художника. Прямой, слегла закругленный на конце, нос, высокие скулы, мягкая линия подбородка и губы, которые слегка дрожали.
К его полной неожиданности, она совладала собой, а потом неосознанно прикусила чуть полную нижнюю губу, чтобы спрятать свои чувства, но ее глаза, в которых продолжали появляться слезы, не могли скрыть от него ничего. Глаза, в которых он видел даже больше, чем это было возможно. Такие затравленные, такие пронзительные… Вся ее боль и одиночество сошлись в этих зеленых, словно мох под росой, глубинах, поражая в самое сердце. Боль, которая была не только искренней и настоящей. Боль, которая была такой личной, что она не хотела показать ее даже ему. Порыв, который вызвал в нем невольное восхищение.
Она не была маленькой, не была болезненно худой, что диктовала нынешняя диковинная мода. Выше среднего роста, она тем не менее была ниже его самого, но даже сейчас она держалась с неприкрытым достоинством. Здоровая легкая полнота придавала ей особое изящество. В ней всё было на месте. Абсолютно. Поэтому Сэмюель не понимал, с какой стати ее отец так скоропалительно «продал» ее совершенно незнакомому ему человеку, тем более в столь юном возрасте. Разве не полагалось сперва хотя бы навести справки о том, с кем собираешься породниться? Только это сейчас было уже не важно…
Сэмюель почти всю жизнь был невысокого мнения о людях, которыми непременно двигали страсти куда более низменные, чем они полагали. Тщеславие шло рука об руку с притворным желанием помочь, а жажда нажива могла затмить даже самое искренне желание позаботиться о дочери, ведь на самом деле во всем этом угадывалась только конечная выгода. Вероятно, жертвами этих страстей и стали они оба, два совершенно чужие друг другу человека, которые волей судьбы оказались лицом к лицу.
Однако было в ней нечто такое, что не позволило Сэму прировнять ее к другим. Было что-то в ее мокрых глазах, что… задело его. Искренность и глубокая преданность памяти человека, по которому она искренне скорбела, и пыталась это скрыть. Он почему-то не мог видеть слезы в этих красивых глазах. Он никогда в жизни не стремился утешить кого-то… В какой-то степени он даже не знал, как это делать. Но, подчинившись внутреннему порыву, достал из кармана платок и протянул ей…
Сэм уехал сразу же после похорон, а потом ему сказали, где похоронен Артур.
Он до последнего не верил в то, что маркиз сдержит слово, но… Но лучше ему было вообще ничего не рассказывать. Отец сказал, что передал труп Артура своему егерю и велел бросить в реку, которая протекала рядом с домом. Егерь был так сильно напуган и ошеломлен, что не захотел выполнить приказ. Тогда маркиз приставил одно из многочисленных ружей, которые он коллекционировали и хранил в личной оружейной, к груди егерю и сказал, что если тот этого не сделает, присоединиться к лежавшему на полу трупу. Егерю пришлось подчиниться, но после этого его никто не видел.