Боже, только ее пальцы имели право быть в его волосах!
- Эйлин, – простонал Сэм, теряя голову, начиная терять себя. У него так давно не было женщины, что он боялся не справиться с собой, забыл, как это делается. Но он отчаянно хотел ее, а она так нежно поглаживала его по голове, что он мог взорваться в любую секунду. – Эйлин, – пробормотал он беспомощно, покрывая поцелуями все ее лицо, чтобы хоть немного отвлечься, немного успокоиться. Боже, она была бесподобной, такой сладкой и желанной, что он не мог отпустить ее. – Эйлин, – повторил он, как заклинание, снова прижавшись к ее губам.
Ее мягкое тело вжималось в него, он чувствовал давление ее бедер, и это было так восхитительно, что он начинал задыхаться.
Постепенно уменьшив давление поцелуев, он затих, а потом поднял голову.
Глаза ее сверкали, волосы укрывали ее плечи и пышную грудь, которая прижималась к нему. Она никогда не казалась ему… Его даже передернуло от одного воспоминания того мерзкого слова, которое она повторила в тот день таким убитым голосом, будто ей нанесли смертельную рану. Он видел, как ей непросто касаться его, как не просто поверить в то, что он говорил. Она никогда больше не поверит в то, что он хотел сказать ей на самом деле.
Сэмюель какое-то время молча смотрел на ее застывшую фигуру в своих объятиях, и чувствовал, как боль и горечь заполнять все его существо. Она была единственным человеком в его жизни, с которым он чувствовал нерушимую связь. Только ей он доверил свои помыслы, только ей он мог верить, но тот злосчастный поступка обернул всё это в пустой прах, и она никогда не узнает, какую роль играла в его жизни. До сих пор играла.
Отчаяние могло бы поглотить его, если бы не сила ночи, которую она пообещала ему.
Сделав глубокий вдох, Сэмюель выпустил ее и сделал наш назад, а потом развязал пояс халата и сбросил его с себя.
Если до этого Эйлин стояла неподвижно, сейчас она даже дышать побоялась.
Сердце его вновь дрогнуло, причиняя ему глухую боль. Сэм подошел к ней и взяв ее руки в свои, снова прижал к своей груди. Она встрепенулась, но снова не пошевелилась. Даже не моргнула. Тогда он потянулся к лентам ее рубашки и, расстегнув их, стал спускать нежный шелк с ее плеч, обнажая ее руки, полную грудь с маленькими розовыми сосками, мягкий живот и нежные белоснежные бедра, переходящие в длинные стройные ноги. Она действительно была восхитительна. Так потрясающе, что должна была знать об этом, но ни за что не поверит, если он скажет об этом. Ему не оставалось ничего другого, как показать. Чтобы хоть так искупить часть страданий, которые он причинил ей.
Когда шелк с оглушительным шорохом, так по крайней мере показалось Эйлин, упал на пол, она застыла от страха, потому что поняла, что вот теперь их ничего не отделяет друг от друга. Если до этого она видела это, теперь ощутила и на себе. На ней не было ничего ровно так же, как и на нем… На нем… Она не могла подобрать правильных слов, но он был великолепен. Она… ей приходилось видеть мастерские рисунки великих художников и искусные статуи в Британском музее, которыми восхищались знатоки, приписывая красивой лепке признаки совершенства. Но то, что открылось ее взору…
Он был из плоти и крови, он был живым и настоящим. И поездка на Ямайку, долгие работы, которыми он там придавался, укрепили его тело, от чего мышцы обозначились еще отчетливее, поражая впадинками и выпуклостями. И словно этого было мало, бронзовая, загорелая кожа сверкала под светом свечей, приманивая каждый взгляд, а черные волоски, живописно орошавшие верхнюю часть его груди, добавляли какое-то непостижимое волнение и притягивали к нему так сильно, что она не могла перестать смотреть на него. Смотреть и восхищаться тому, что она видела. Тому, что всё это, как и он сам на одну ночь будет принадлежать только ей.
Эйлин могла поклясться, что не сделала это специально, но ее руки помимо ее воли пришли в движение. Ее пальцы гладили горячую кожу, упиваясь его нежностью и упругостью, ощущением дрожи в мышцах, по которым она проходилась. Когда Сэмюель опустил руки и замер, ее взору предстал большой розовый шрам, который пересекал его левую руку, выше локтя и лунным серпом уходил к плечу. Та самая рана, которую он получил, когда убирал тростник вместе с рабочими. Шрам, на который невольно легли ее пальцы. В сердце вспыхнула глухая боль, когда она представила, как долго должно быть он мучился, пока рана заживала.