Он не произнес ни слова, пока стоял перед ней. Эйлин думала, что он заговорит или сделает… Хоть как-то даст понять, что он живой, что из крови и плоти. Слезы по-прежнему душили ее, комок в горле мешал ей говорить. Она подняла руку, чтобы вытереть щеки, но не успела поднести руку к лицу. Красивая статуя перед ней ожила, вернее одна его рука пришла в движение. Он вытащил из узкого кармана жилета белоснежный платок и протянул ей. И продолжал выжидательно смотреть на нее. Эйлин смотрела на эту руку, такую же красивую руку с длинными пальцами, заметив, как на тыльной стороне ладони растут мелкие черные волоски, и не могла оторвать взгляд от его руки. Затем медленно перевела взгляд на него, заглянула ему в глаза и… и что-то дрогнуло у нее в груди. Этот простой, ничего не значащий жест внезапно так сильно тронул ее, и эти глаза, которые смотрели на нее так, будто… знали глубину подобного горя, что она снова заплакала, только это был не плачь отчаяния и безысходности. Ей почему-то показалось, что она не одна, уже не одна в своей боли, в том мрачном мире, в котором так внезапно очутилась.
Она взяла платок и промокнула глаза. Придя в себя, Эйлин подняла голову, чтобы поблагодарить за платок, но его уже не было рядом.
Эйлин перевела озадаченный взгляд на платок. Если бы не платок, она бы решила, что выдумала себе этого человека.
Позже, уже на похоронах, Эйлин изумленно обнаружила незнакомца рядом с маркизом Коллингемом, а потом ей сказали, что молодой человек его сын. Эйлин поразило не то, что она при столь грустных обстоятельствах увидела своего жениха, а то, что он не был похож ни на тучного, потного и вечно что-то жующего отца, ни даже на мать. Маркиза была худощавой, высокой женщиной с золотистыми волосами, бледной кожей и отсутствующим видом. Тонкие черты и холодный взгляд голубых глаз всегда создавали дистанцию, которую никто не смел нарушать. А вот их сын… Он хоть и был не менее высоким, внушительным и полным аристократического достоинства, и стоял сейчас рядом с родителями, но они все трое выглядели так, словно не знали друг друга, словно не родные.
Пока преподобный читал свою речь, Эйлин продолжала разглядывать сына маркиза, изучая его неподвижное лицо, но это длилось недолго. Он поднял голову и посмотрел прямо на нее, будто почувствовал, что за ним наблюдают. Эйлин казалось, что он даже не знает, где она стоит, но его взгляд говорил об обратном. На этот раз его взгляд не был холодным и отсутствующим. И Эйлин больше не ощущала холода. Вновь на нее нахлынуло то неуловимое чувство того, будто он понимает ее боль, знает, что это такое и каково ей сейчас. Снова он внушал ей чувство того, что она не одна в своем горе. Было бы так просто прислониться к его груди… Рядом с ними стояли сотни людей, приехавшие, чтобы выразить почтение памяти ее отца, но Эйлин внезапно ощутила такое пронзительное одиночество, что ей стало не по себе. Одиночество, которое отражалось и в его безмолвных темно-карих глазах.
Он смотрел на нее так, словно знал ее. Да, Эйлин стояла рядом с матерью, разумеется, он понял, кто она такая. Но… Но она ничего не знала о нем. Кем он был? Чем увлекался? Каким он был человеком? Какой у него был голос? Вся ее жизнь уже была расписана с ним, а она даже не знала, как его зовут. Ей вдруг стало так горько, что острая боль кольнула сердце.
С тех пор она больше не видела его. Траур не только не позволял ей выходить в свет. Она никуда не выезжала за пределами Блэкборна.
Только теперь Эйлин все больше стало тревожить тот факт, что она не знает ровно ничего о своем будущем муже. Да, она знала всю его длинную родословную, знала расположение чуть ли не каждой комнаты в основной резиденции маркиза и в других его домах, но… Но каким был сам сын маркиза? Почему его взгляд был… пропитан таким жгучим одиночеством? Ей не могло это показаться.