Эйлин смотрела на диван, кресла и слегка потертый стол. Здесь ей все нравилось и почему-то она никогда не думала о том, чтобы что-то переделывать, но… Но если она решит что-то переделать, ей нужны будут средства, а чтобы заполучить их, ей нужно будет… написать в Лондон. Мужу.
У неё замерло сердце.
Писать. Снова.
Ей вдруг стало больно от сознания того, что она в порыве гнева сожгла свои письма. Его письма.
Его не было в ее жизни уже больше двух недель. Он не только сдержал свое слово. Он благополучно забыл о ней и продолжал жить, как жил раньше. После той ночи, которую провел с ней.
Судорожно сглотнув, Эйлин опустила голову и сжала руки на коленях. Она запрещала себе, но никак не могла помешать горьким мыслям снова овладеть собой. Ужасным было не только то, что она так и не узнала его, не знала, как он вообще жил до… до того, как отправился на Ямайку. Она вообще не знала о том, как он живет, а теперь, даже если бы отдала всё, что имела, лишь бы узнать, где он и с кем, всё равно ничего не добьется.
В ту ночь бывали мгновения, когда она, глядя ему в глаза, думала, что начинает понимать его. Тот момент, когда он рассказал о своей лошади, казался каким-то переломным моментом, который переломил в нем самом что-то, что он безвозвратно потерял. Были моменты, когда ей казалось, что он не отпустит ее, так крепко обнимал ее. Но… но, какой бы не стала для нее та ночь, как она могла попросить его остаться после всего, что увидела? Это было бы еще хуже, потому что непременно привело бы к новым разочарованиям. И если бы даже она не нашла его однажды в кустах Хорнкасла с другой женщиной, но страх этого стал бы преследовать ее до тех пор, пока она сама бы не ушла.
Нет, так было лучше.
Она написала ему.
В тот же вечер села за стол, взяла в руки перо и стала писать, с болью вспоминая счастливые дни, когда вот так же писала ему, поверяя все свои мысли. Только теперь не было радостного томления и счастливого ожидания. Потому что она сомневалась, что он сохранил хоть бы одно ее письмо.
Она спросила, можно ли ей сменить мебель в своем кабинете и будет ли у нее возможность распорядиться этим самой? Помня о его финансовом состоянии, Эйлин тем не менее постаралась деликатно обойти эту тему, решив, что если средства не позволят, она возьмет деньги с того счета, который много лет назад открыл на ее имя отец, и которыми она могла распоряжаться даже будучи замужем.
Ответ пришел так скоро, как это было только возможно.
«Вы вправе переделывать всё, что посчитаете нужным. Хорнкасл отныне ваш дом. Так же на ваше имя открыт счет в банке, которым вы можете воспользоваться на свое усмотрение. Если будут важные счета, направляйте их на мой адрес в Лондон».
И всё.
Эйлин смотрела на этот ровный, красивый почерк, на буквы и завитушки, которые изучила вдоль и поперек, и… и увидела, как маленькая капелька упала на бумагу, размывая буквы. Так сухо и строго по делу, но чего она ждала?
Как быстро все мечты обернулись прахом…
Она занялась обустройством своего кабинета и даже заказала два красивых шкафа, куда разместила перенесенные из библиотеки необходимые книги и рабочие тетради.
Когда управляющий появился в доме снова, чтобы вручить ей необходимые бумаги, а Эйлин должна была передать через него счета, мистер Роджерс улыбнулся ей.
- Маркиз почти никогда не бывал здесь, но очень слажено устроил всю работу. Поражаюсь над его находчивостью.
Эйлин в удивлении посмотрела на него.
- О чем вы говорите?
Улыбка мистера Роджерса стала шире.
- Я помню его совсем ребенком. Ему было всего десять лет, когда он уехал в Итон.
Сердце Эйлин болезненно сжалось. Она впервые встречала человека, после своего брата, который знал Сэмюеля, особенно в столь юном возрасте. В душе снова вспыхнула оглушительная потребность расспросить о нем, но язык прирос к небу, а дыхание перехватило. Что она надеялась узнать? Разве это не сделает нынешнее положение дел еще хуже?
И всё же она не смогла сдержать сорвавшегося с губ вопроса, потому что слишком хорошо помнила, как Сэмюель говорил, вернее, случайно обронил слова о доме, о своем отношении к нему:
- И с тех пор он никогда не возвращался сюда?
Улыбка мистера Роджерса стала по-особенному теплой.