Ощущая, как испарина выступает на лбу, Сэмюель чертыхнулся, встал и двинулся к буфету, на котором стоял графин с бренди и бокалы. Плеснув туда немного алкоголя, он мигом осушил бокал. И сделал только хуже, потому что тепло внутри стало переходить в жар, воскрешая моменты, которые превратились в одно большое, сплошное воспоминание, способное извести его окончательно. Он дрожал и не мог устоять на ногах. Такое… такое происходило с ним только в одном случае, но теперь к этому добавилось и это всепоглощающее желание, которое он больше не мог подавлять. Желание быть с ней, просто быть там, где находилась она. Эта работа, этот дом, это расстояние – всё это он хотел послать к черту, сесть на коня и помчаться… к ней.
Эйлин была… Прежде он думал, что она простая, мечтательная девушка, которая, повзрослев, захочет простых девичьих радостей, но в ней была глубина и та неподкупная искренность, вера во что-то светлое и чистое, что он предал. Порой Сэмюель думал о том, что его родители… они вели достаточно отдельную друг от друга жизнь, и хоть это его никогда не интересовало, он знал, что у его отца есть другие женщины, а мать… После смерти Артура и она стала жить своей жизнью, не думая о муже. Да, это в какой-то степени скрывалось, но так жили много женатых пар. Фактически, склонив Эйлин к этому браку, он поступил с ней так же, взял у нее всё, что было возможно, бросил ее и уехал, представив ей самой себе. Фактически она должна была теперь жить собственной жизнью, не потревоженная им и… и могла найти в нем другого…
У него затряслись руки.
Это было немыслимо! Это никогда не было возможным. И он прекрасно понимал это, потому что сознавал, какую боль причинил ей своим поведением тогда в саду. Если бы она была бесхарактерной, беззаботной и глупенькой дебютанткой, вполне возможно, ее не стало бы отягощать их раздельное существование. Если бы она была ветреной и непонимающей, возможно, она бы даже закрыла глаза на то, что произошло тогда. Но она была не такой…
Чуткая, ранимая и… такая страстная, она была единственной девушкой, на которой он мог жениться. Единственная, кого он не мог бы отдать другому ни за что на свете.
Единственная, кого он не мог потерять.
Стук в дверь привел его в чувства.
На улице уже опускались сумерки, багровой полосой скользя по стенам кабинета, словно прощаясь с уже полюбившимся уголком дома, потому что совсем скоро здесь всё погрузится во мрак.
Было уже поздно, чтобы наносить визиты. Да и слуг он сегодня отпустил, пребывая в скверном настроении. Он плохо себя чувствовал, у него было скверно на душе. Он был едва одет: в помятой, расстегнутой на несколько пуговиц рубашке, едва висевший на плечах жилете и длинные панталонах. Он был босой и с отросшей щетиной. Кого он мог принять в таком виде? Он вообще никого не принимал и мало с кем стремился увидеться.
Но стук повторился, став настойчивым.
Злясь на того, кто посмел нарушить его уединение, Сэмюель поставил бокал на место и гневно зашагал к двери. Когда ковер закончился, ноги оказались на холодном паркете. Сэм застыл и поежился. Черт! Кто бы это ни был, он просто пожалеет о том, что пришел.
Распахнув дверь, он уже собирался послать несчастного ко всем чертям, вот только все слова застряли в горле.
Это была…
- Добрый вечер, милорд, – промурлыкал голос, который меньше всего он ожидал услышать.
- Маргарет?
- Нет! – надулись накрашенные губы леди Уинтер, поправляя свои рыжие локоны под шляпкой. – Вы должны помнить. Я – Меридит. Вы позволите мне войти?
Он хотел не только послать ее к черту. Сэм вдруг почувствовал, как в груди начинает зреть нечто тёмное, опасное и мощное. Он не помнил имени этой женщины и не желал даже представлять... На вид она была… сколько? Больше тридцати, потому что кожа вокруг глаз была испещрена множеством мелких морщин, а щеки съехали вниз, сделав тяжелой всё лицо. Холодные голубые глаза не выражали ни ума, ни глубины, ни тем более какой-то искренности.
Господи, и к этой женщине он прикасался?
- Какого черта вы тут делаете? – рявкнул он, придерживая дверь.
Холодный ветер проскользнул мимо, пробравшись ему под панталоны, но на этот раз Сэм не чувствовал холода, потому что начинал вскипать. От гнева, от ярости на эту безмозглую идиотку, которая после всего осмеливалась явиться сюда.
Лицо ее наконец стало серьезным, когда она поняла, что ей здесь не рады.