Идя по уже знакомой тропинке и неся в руке небольшую корзину с угощениями, Эйлин рассуждала о том, как Хорнкаслу повезло с арендаторами. Чуткие, способные, ответственные и преданные люди, которые всегда хорошо отзывались о хозяине, даже не смотря на то, что никогда не видели его.
Холодный ветер заставил Эйлин вздрогнуть. Да, осень наступила давно, но холода пришли совсем некстати. В октябре здесь, говорили, бывало тепло и приятно, но сейчас было такое ощущение, словно приближалась зима. И даже теплый пелисс с меховым воротником и замшевые перчатки уже не спасали. Может, стоило заказать что-то потеплее? К тому же долгие месяцы работ по дому и постоянные прогулки до деревни принесли неожиданный результат. Эйлин похудела на два размера. Платья стали бы висеть на ней, как на швабре, если бы горничная не стала их ушивать. И хоть Рут иногда позволяла себе лишнее и упрекала хозяйку в безразличии, требуя заказать новые наряды, Эйлин отказывалась, потому что перед самой свадьбой полностью обновила гардероб, и делать это вновь было бы неуместно и затратно. Настоящее расточительство.
Ей не хотелось новых нарядов, не хотелось ничего… Она лишь… пыталась просто жить и привыкнуть к той жизни, которая теперь у нее была.
Пыталась не заглядывать в газеты, пыталась не вздыхать с таким явным облегчением, не находя там больше никаких упоминаний о Сэмюеле. И хотя она уже должна была бы привыкнуть к тому, что всякое упоминание о нем, мысленное или косвенное, неизбежно ввергало ее в уныние, она больше не старалась бороться с собой. Зачем? Это было бесполезно. Кроме того, создавалось такое ощущение, будто он вообще исчез. Она и прежде, до замужества, даже до его поездки на Ямайку, не знала, чем он занимался, потому что Сэмюель никогда не появлялся в обществе, а теперь… Несколько раз в газетах писали о том, что его видели то ли в парке, то ли быстро шедшего по дороге, даже упрекнули в том, что он не посещает балы, на которые его приглашали, а потом о нем не стали писать вовсе.
Эйлин не знала, посещал ли он балы раньше, до нее. Он ведь… так хорошо танцевал, так ловко мог закружить, что дух захватывал. И хоть она никогда не была на балах, Эйлин была уверена, что никто не смог бы кружить так, как он. Кружить только ее…
Да, теперь Эйлин предавалась самым мучительным из воспоминаний, воскрешая в памяти то, что казалось бы должно было ранить больше всего. Они и ранили, причиняя боль, но теперь, когда всё это ушло в прошлое, когда в будущем ее не ждало ничего хорошего, у нее остались только эти воспоминания. И она вспоминала их с дрожью в сердце. Вспоминала, как его теплые пальцы сжимали ее, когда он кружил. Кружил так, словно вокруг не было никого. Так всегда бывало. Когда он обнял ее в ту ночь, мир перестал существовать. В ту ночь не существовало ничего, кроме него, кроме его дыхания и… Всего того, что он оставил с ней.
Эйлин стала бы презирать себя за слабость, за то, что постоянно потворствует своим мыслям, но как она могла избежать этой участи, когда перед ее глазами разворачивалась куда более трагичная драма?
После того случая в кузнице Молли выбежала оттуда как угорелая, а потом она впала в еще больший гнев, а кузнец – в еще большую немилость. Она не желала слушать о нем, не желала говорить о нем. Она уходила с дороги, едва видела его с другой стороны. Или Сабрину Блэквуд. Этой женщине вообще следовало всерьез опасаться за свою сохранность и не разгуливать по деревне так свободно. Даже Эйлин понимала это, но…
Но всё сгущалось, всё становилось еще хуже. Молли не только стала раздражительной. Она почти ни с кем не разговаривала. И было настоящим чудом, что сегодня Николь добилась приглашения на чай.
Эйлин постучала в дверь, которую открыла Молли. На ней было прелестное платье из нежного шелка, которое так подчеркивало оливковый цвет ее кожи, блеск волосы и глаз. Она свободно и легко улыбнулась Эйлин, радостно обняв подругу. Приглашая в дом, она болтала почти без умолку. Эйлин с опаской следила за ней, прекрасно понимая, что с ней что-то не так. Слишком словоохотливая, Молли старалась говорить обо всем на свете, чтобы… чтобы скрыть свою большую боль. Эйлин поражалась, как эта хрупкая девушка, которая с шестнадцати лет тянула семью и уже семь лет так храбро вела дела небольшой лавки, может справляться со всеми бедами совершенно одна. Она не просто замкнулась в себе, Молли никого не подпускала к своей боли, и это было ужасно.