Боже правый, что она наделала! Где были ее мозги? Как… как от одного поцелуя можно было потерять рассудок так стремительно, чтобы больше не владеть ситуацией, не владеть собой? Вообще ни о чем не думать, а ведь было так много вещей, о которых ей следовало подумать. Но в тот момент забыла, забыла, презрев все доводы рассудка. Презрев даже глубокие раны на сердце, которые так и не зажили, а теперь снова стали болеть.
Господи, какое безумие! Только… только когда Сэмюель посмотрел на нее своими завораживающими, тёмными и какими-то полными затаенной боли глазами и сказал своё «привет», в ней что-то надломилось. Какая-то тоненькая нить, на которой она висела последние несколько недель. Его голос, его дыхание и нежные прикосновения парализовали ее, а потом… Потом уже ничего не существовало, она уже ничего не помнила, не видела ничего, кроме него. Не чувствовала ничего, кроме него. Кроме потребности быть к нему еще ближе. Еще… еще… Еще больше поцелуев ей хотелось. У нее едва не остановилось сердце, когда он коснулся ее своими до боли знакомыми губами. Боже, его поцелуи были такими же невероятными, как и прежде. Сперва едва заметные, будто он боялся коснуться ее, настороженные, словно он ждал, что она оттолкнет его.
Ей следовало так поступить, даже он этого ожидал, но… Она бы не смогла этого сделать, даже если бы… Нет, не смогла, потому что не была в состоянии даже пошевелиться. Лишь только впитывать в себя это будоражащее тепло, его тепло, без которого не могла согреться. Ей не оставалось ничего иного, как повернуть голову, чтобы подставить ему свои губы, и мир снова взорвался. Внутри нее взорвалась оглушительная боль, обдав ее мучительным желанием обнять его. В тот момент не сделать это казалось хуже смерти. Она обняла его.
И мир снова перевернулся. Чем лихорадочнее он касался ее, тем больше она хотела; чем теснее он сжимал ее в своих сильных руках, тем еще ближе она хотела быть к нему… Хотела, задыхалась без него, а потом утонула в нем без остатка…
Когда он придавил ее к матрасу и выдохнул свое «Не могу», у нее дрогнуло сердце. Его голос дрожал, всё тело дрожало, словно он висел на такой же тоненькой нити, способной оборваться, и показался ей тогда трогательно беспомощным, каким-то особенно уязвимым. Не просто нетерпеливым, словно долгое время не касался никого... Было такое ощущение, будто если он не коснется ее, это причинит ему острые страдания. Эйлин это понимала слишком хорошо, потому что ее вели куда более неподдающиеся объяснению чувства. Она тонула и сгорала в его объятиях от мучительной потребности. И стыда того, чему позволила случиться. Теперь он решит, что она ничем не лучше той мерзкой леди Уинтер, которая почти так же обвивалась вокруг него, лежа на траве.
Эйлин хотелось провалиться сквозь землю. Или убежать. Может действительно взять карету и уехать, куда глаза глядят? Тогда он не сможет найти ее, а ей не придется смотреть ему в глаза после того, что произошло. Его не было целых пять месяцев, но стоило едва появиться, как она… она просто упала в его объятия так, будто ничего не было.
Боже, как она посмотрит ему в глаза после того, что было? И как заговорит? Что она должна будет сказать? «Извини, но мои мозги в какой-то момент почему-то перестали работать?» Это было скорее в духе Молли, а вот Эйлин… совершенно не представляла, как ей быть теперь, объятая не только стыдом, но и бесконечным, парализующим страхом, от которого холодело всё внутри.
Он уснул прямо у нее в объятиях, едва только прилег рядом. Будто был совершенно без сил. Он и выглядел изможденным. А многодневная щетина даже подтверждала тот факт, что он совершенно не заботился о себе. В немом оцепенении, когда Эйлин пришла в себя и приподнялась на кровати, она даже в какой-то степени порадовалась тому, что он уснул, потому что действительно не представляла, как посмотрит на него. Но смотрела, теперь она могла разглядеть его, не опасаясь разоблачения.
Она никогда не видела его спящего. Притихший, расслабленный и спокойный, он показался ей таким беззащитный, что у нее защемило сердце. Не сознавая этого, Эйлин протянула руку и коснулась его темных, всё еще чуть влажных от дождя волос, которые упали на его широкий лоб. Он не пошевелился, даже не почувствовал, как его разглядывают, касаются… Под пальцами она чувствовала тепло его загорелой кожи, которая за это время не потеряла своего золотистого оттенка. Такой непостижимый. И всё равно до боли знакомый. Человек, который заполнял ее мысли целых пять лет.