Шаги возобновились, и он медленно удалился, двинулся в свою комнату и тихо прикрыл дверь.
Обессиленная, Эйлин сползла на пол, уронила лицо на руки и… и расплакалась. И не могла остановиться. Не могла понять, от страха ли или от облегчения того, что он вернулся…
Господи, если бы не дождь, если бы не эта неожиданная встреча, которые застали ее врасплох! Если бы не его хрипловато-тоскливый голос, который пробрал ее насквозь… Голос, который стер все эти пять пустых, холодных месяцев так, будто их и не было. Будто не было ничего, что помешало бы ей обнимать его, поверить в то, что это нужно ему так же, как и ей…
Это было еще хуже, потому что… Если прежде ей казалось, что жизнь в четырех стенах и пустоте равносильно ужасному заточению, теперь она понимала как заблуждалась.
Существовало нечто гораздо страшнее этого.
***
Войдя в погруженную в вечернюю темноту, разбавленную неярким светом свечей, столовую, Сэмюель остановился у порога.
Он совершенно не помнил эту комнату. В детстве, бегая по дому с Артуром, они играли только в тех местах, куда им было позволено ходить. Детская, библиотека… оружейная…
С трудом подавив холодный озноб, Сэм вошел внутрь и увидел, как, стоявший у длинного стола дворецкий поклонился.
- Добрый вечер милорд. – Он повернулся к тяжелому стулу во главе стола, расположенному у высоких широких окон, слегка прикрытых тяжелыми, бархатными портьерами, и отодвинул его. – Прошу.
Сэмюель подошел и медленно присел, ощутив спиной легкий сквозняк, который исходил от окон. Слева от него за зарешеченном экране горел огонь, распространяя приятное тепло по комнате, но ему не было тепло. Над камином из черного мрамора висела картина Хорнкасла, каким он был еще в самом начале строительства, только одно крыло и большой двор с рабочими. Зато по бокам висели статные портреты всех его предков, даже тех, кого он не знал. Радостные и не очень, серьезны и безразличные лица, которые взирали на него так, словно его не должно было быть здесь.
Потянувшись к бокалу, который наполнил Уэйдж, Сэмюель сделал несколько больших глотков, ощущая неприятное давление в груди. Плохая идея сама по себе вернуться туда, куда он никогда не стремился вернуться. Это место… было олицетворением всего того, чего он избегал всю свою жизнь. До семи лет жизнь была радостной и беззаботной, но потом превратилась в настоящий кошмар. И если бы не Эйлин, он бы никогда не приехал сюда.
- Подать ужин, милорд? – спросил Уэйдж, выжидательно глядя на него.
С мрачным видом Сэмюель опустил бокал.
- Нельзя подавать ужин, пока не пришла… хозяйка.
Уэйдж слегка побледнел и выпрямился.
- Простите, милорд.
Сэмюель вдруг застыл. Дворецкий мог сказать так только, если Эйлин…
- Миледи не придет на ужин? – услышал он свой тихий голос.
Разве он ожидал, что она составит ему компанию? Разве он вообще мог представить себе, что будет ужинать с ней?
Он ведь прекрасно понимал, что не мог вести себя с ней так, словно ничего не было даже если бы не произошедшее во флигеле. А теперь тем более. Она должно быть сейчас в своей комнате, сожалеет о том дне, когда связалась с ним, ненавидит его за то, что он вернулся. Она теперь даже разговаривать с ним не будет. И это всё он заслужил даже больше, чем прежде. Он был готов к этому, вот только острый приступ разочарования никак не мог объяснить.
- Мне не сообщали ни о чем… – начал было Уэйдж, но его прервал тихий скрип половиц, затем дверь отварилась.
Сэмюель потерял дар речи, когда увидел, как в столовую входит Эйлин. Он сперва не поверил своим глазам, решил, что просто бредит. Она должна быть сейчас где угодно, но только не здесь. Не с ним.
Его поразило не только то, что она стояла в десяти шагах от него. Снова.
Сэмюель был поражен тем, что она… Он не мог дышать, голова кружилась так, что он едва держался, но Сэмюель медленно встал, потрясенный до глубины души.
Он и прежде знал, что она красива, но… Но никогда не думал, что она… Была ослепительной.
На ней было платье из темно-золотистого шелка, который подчеркивал красиво уложенные мягкими прядями волосы. С короткими рукавами, оно обнажало тонкие руки, овальный вырез открывал взору мягкую ложбинку и часть плеч, придавая ей какую-то трогательную хрупкость и даже ранимость. Собранная под грудью белой атласной лентой и обозначив тонкую, волнующую талию, ткань мягкими складками ниспадала вниз, подчеркивая каждый плавный изгиб, который приводил в настоящее благоговение. На ней не было драгоценностей, но она сверкала как самый бесценный бриллиант.